— Не узнаёте? — негромко спросил Шарков.
— Узнаю… только не сразу.
— Так и задумано.
Мы прошли первый пост — я заметил, что их сделалось существенно больше — где просто проверили документы. На втором, в вестибюле, пропуска сверяли уже по спискам. На третьем посту, возле лестницы, пришлось раскрыть портфель Шаркова и дежурный долго перебирал бумаги, остановился на аккуратно завязанной папке с расчётами.
— Что это?
— Докладная записка.
— Кому?
— Тому ответработнику обкома партии, кому мне велят её вручить.
— Развяжите!
Шарков повиновался; лишь после этого нас пропустили внутрь.
Обком занимал второй этаж правого крыла Смольного и, по сравнению с исполкомом, было здесь куда меньше пишбарышень и людей в гражданском, но куда больше — мужчин в военной и полувоенной форме.
Окна были плотно затянуты непроницаемой тканью, а лампы под потолком — прикрыты синими стеклянными колпаками, отчего коридор казался полутёмным.
У двери с простой табличкой — «ОТДЕЛ ПИЩЕВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ» нас уже ждали.
Совсем молодой инструктор, лет двадцати пяти, поднялся из-за стола, поставленного поперёк коридора, словно дополнительный пост охраны.
— Товарищ Шарков?
— Да.
— Прошу. Только придётся немного подождать.
Приёмная оказалась небольшой. Несколько стульев вдоль стены, длинный стол секретаря, два телефона — городской и ещё один, специальный, судя по необычно массивному чёрному аппарату и ряду кнопок возле привычного телефонного диска.
Мы были не одни.
У окна сидел пожилой директор Кушелевского хлебозавода с перевязанной рукой и перебирал какие-то ведомости; увидев нас, устало улыбнулся и коротко кивнул.
Мы были у него не прошлой неделе.
Рядом женщина в рабочем ватнике держала на коленях толстую папку с надписью «Кондитерская промышленность»; кто она, я понять не смог.
Из соседнего кабинета появился человек с петлицами военинтенданта 3-го ранга — одна «шпала» на зелёном фоне, коротко бросил секретарю:
— По муке решили.
— Хорошо, — тот сделал пометку в журнале и тотчас же сделав знак следующему посетителю.
Наконец очередь дошла до нас.
— Товарищ Шарков, ваше время.
Мы вошли; кабинет оказался неожиданно скромным, почти весь занимал огромный письменный стол, карта Ленинграда во всю стену, густо утыканная разноцветными флажками и со многочисленными карандашными пометками; несколько телефонов да пара шкафов с папками.
Никаких ковров, никаких портретов, даже товарища Сталина нет — словно карта была важнее.
Из-за стола поднялся невысокий плотный человек в полувоенном, как ходили тогда почти все работники аппарата; протянул руку.
— Здравствуйте, товарищ Шарков.
Потом посмотрел на меня.
— А это, стало быть, и есть ваш молодой специалист?
Шарков едва заметно улыбнулся.
— Именно так. Александр Сергеевич Шереметьев. Без него этого разговора, вероятно, вообще не состоялось бы.
Хозяин кабинета внимательно посмотрел на меня, не оценивающе, а словно пытаясь понять.
Потом указал на стулья.
— Садитесь, товарищи. Я Поляков Константин Михайлович, заместитель заведующего отделом пищевой промышленности, Алексея Петровича Клименчука.
— Очень приятно, — вежливо ответили мы с Василием Ивановичем.
Поляков аккуратно передвинул стопку бумаг, раскрыл изрядно пухлую папку. Поверх других бумаг там лежала копия той самой телефонограммы, которой мы были сюда вызваны.
— Товарищ заместитель заведующего, — очень официально сказал Шарков. — Мы не хотели бы отнимать зря ваше время, поэтому спрошу сразу — какова причина нашего вызова?
Поляков взглянул на лист, хотя, судя по всему, прекрасно знал, что там.
— Всё верно. Но, Василий Иванович, вы напрасно решили, будто вас здесь в чём-то обвиняют.
— Я этого не говорил.
— Не говорили, — слегка улыбнулся Константин Михайлович, — но о телефонограмме вспомнили. Так вот, повторяю, вас никто ни в чём не обвиняет. Но!.. — он перевернул страницу в деле и на верхнем листе я успел заметить несколько знакомых слов: «гидролизные дрожжи», «торф», «складские помещения». Ниже красным карандашом было дважды подчёркнуто название нашего института.
— К нам поступили сведения, — начал Поляков, — что под вашим, Василий Иванович, руководством в Ленинграде развёрнуты работы по производству пищевых дрожжей из непищевого сырья.
— Не совсем так, — поправил Шарков. — Более ранним решением обком возложил руководство на товарища Шорникова, Петра Петровича.
— Да, — кивнул наш собеседник. — Соответствующее решение бюро обкома у меня имеется, — он слегка похлопал по стопке документов. — Но Пётр Петрович занимается, так сказать, общенаучным руководством, трудится над созданием опытной установки, в то время, как вы, Василий Иванович, сосредоточили в своих руках руководство реальной работой. Причём развёрнутой на многих предприятиях — вот, у меня список: фабрика имени Микояна, Василеостровский гидролизный, и ещё ряд других…
— Совершенно верно, — хладнокровно ответил Шарков. — Наша инициатива получила поддержку Ленгорисполкома.
— До исполкома мы ещё дойдём, — Поляков перевернул страницу. — И вы запустили… сколько — девять опытных установок?
— На сегодняшний день — двенадцать.
— В институте, на фабрике имени Микояна, на предприятиях пивоваренной промышленности и ещё на нескольких площадках?
— Да.
— Без утверждённого общего проекта таковой установки? Без окончания опытно-конструкторских работ, разработки соответствующей документации и утверждения технических регламентов?
Я заметил на лице Василия Ивановича выражение тоскливого разочарования. Всё это мы уже объясняли не раз.
— Да, товарищ Поляков, без всего, вами перечисленного. Установки различаются в зависимости от оборудования площадки, времени ждать отработки идеальной конструкции у нас нет, во время войны трудно гарантировать своевременные поставки оборудования, особенно сложного и уникального. Мы взяли на себя ответственность и решили, что лучше у нас будут дрожжи на неутверждённой установке, чем кипа бумаг и… и груда неиспользуемого оборудования.
— Понимаю, — бесстрастно сказал Поляков. — И, если я не ошибаюсь, вы действовали также и без единой сметы?
— Финансирование отдельных видом работ ведут сами предприятия.
— И всё это началось без решения обкома? Точнее, в обход его решения?
Вот оно.
— Товарищ заместитель заведующего, — твёрдо сказал я. — Я буду настаивать, что никакого решения обкома мы не обходили. Товарищу Шорникову было передано —
— Да-да, я знаю. Вот, и копия акта передачи у меня тут тоже имеется, — Поляков немедля продемонстрировал нам оную. — Товарищ Шереметьев, вы производите впечатление умного и решительного человека. Вы прекрасно понимали, что решение обкома —
— Не обязывало нас прекратить все работы, — я смотрел прямо в глаза собеседнику. — Мы передали всё, что наработали, Петру Петровичу. Он занялся отработкой промышленной установки в полном соответствии со всеми регламентами. Мы ему ни в коей мере не препятствовали. Товарищ Елена Крылова, сотрудница нашего института, была специально прикомандирована к Лесотехнической академии для координации работ.
— Хм, интересно, — сказал вдруг Поляков со странным выражением, словно говорить ему пришлось совсем не то, что он намеревался. — А было ли у вас решение обкома о разворачивании ваших собственных работ?
— Такого решения обкома у нас нет, — сухо сказал Шарков. — Простите, Константин Михайлович, но это была сугубо хозяйственная, внедренческая, инженерная задача. Мы не считали решение обкома абсолютно необходимым условием начала работ.
— Да-да, я понимаю, вы сочли свою задачу сугубо инженерной… Однако потом в «Ленинградской правде» появилась заметка о вашей инициативе?
— Верно, — вновь вступил я. — Это была моя идея.
Как оно ещё всё выйдет, а Ленку надо было прикрыть.
