Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

Один домкрат перекинули на ту сторону, чтобы достать зажатого куском плиты командира девятого отряда. Всё это время в нашей части перехода работа не прекращалась, и наружу успели вытащить мужчину, который раньше держал женщину.

Капитана девятого извлекли полностью, и я положил ладонь ему на грудь. Небольшое усилие, толчок дара, чтобы удержать организм от смерти на полчаса, и всё на этом.

– Жить будет, – объявил я. – Срочно вниз.

Его приняли на носилки, и последним через проход выбрался пожарный, который вытаскивал своего командира. А едва он оказался на нашей стороне, как над головой раздался новый хруст – плита сдвинулась. Дальний край ещё удерживался, но арматура вытягивалась из бетона одна за другой.

– Подпорки!

Группа усиления уже расчистила пол.

Под ближний край плиты подвели первую стальную стойку. Поставили широкую распределительную площадку, чтобы нагрузка не пришлась в одну точку. Гидравлика начала медленно раздвигать опору, пока металл не коснулся бетона.

– Первая приняла часть веса, – доложил старший группы. – Вторую левее.

Вторую стойку установили рядом. Затем третью – под уже трескающийся участок плиты. Вес на моих руках уменьшался постепенно, и я с каждым мгновением всё ярче понимал, что на сегодня моё геройство закончилось.

– Не отпускай, – предупредил старший, – пока не выровняем.

Спасатели забили клинья, проверили основание, подтянули гидравлику. Старший расчёта обошёл опоры, ударил по каждой инструментом, проверяя звук.

– Граф, медленно отдавай вес.

Я начал разгибать пальцы, и плита просела на стойки. Металл заскрипел, принимая тяжесть с моих плеч. Сверху посыпалась бетонная крошка, но спасатели следили за каждой опорой, готовые сразу вернуть нагрузку на гидравлику.

Плита осталась на месте. Несколько секунд я ещё продолжал стоять под ней, не до конца осознавая, что больше ничего не держу. Потом колени подогнулись, и Киселёв с Филином подхватили меня с двух сторон.

– Осторожнее, – сказал капитан.

Я проверил себя, и понял, что всё совсем не так уж и плохо. Так что запустил восстановление на остатках дара, и боль начала отступать, мышцы медленно возвращали форму, кости срастались. Резерв заметно опустел, но пока я дойду до следующего, кто нуждается в моей помощи, у меня найдётся, чем её оказать.

Киселёв наблюдал за мной несколько секунд.

– Сможете спуститься сами? – перейдя на «вы», уточнил Алексей Тимофеевич.

– Да, – кивнул я.

– Тогда наружу.

Я поднял голову.

– Приказываю покинуть объект, – повторил он. – Внутрь без разрешения штаба не возвращаться.

Я мог спорить, но он был прав. Внутри здания командовал не граф Корсаков и даже не младший целитель корпуса, которого по регламенту в здании и быть‑то не могло. Здесь решения принимал капитан пожарной службы.

– Принял.

Киселёв коротко кивнул.

– Филин, проводи.

Мы пошли к лестнице. На девятнадцатом этаже уже стало тесно от прибывших расчётов. Пожарные укрепляли переход, тянули новые рукава и принимали спасённых. Командира девятого расчёта несли вниз впереди нас.

По пути я касался тех, кому требовалась помощь. Но даже несмотря на то, что я ни на кого времени не тратил, до первого этажа мы добрались медленно. А когда мы вышли из здания, дневной свет ударил по глазам.

Повсюду мигали огни машин, кричали люди, работали насосы. Над высоткой продолжал подниматься чёрный столб дыма. На носилках лежали десятки людей. Одни кашляли, другие кричали от ожогов, третьи не двигались вовсе. Медики и целители переходили от одного пострадавшего к другому, не задерживаясь ни на секунду.

Кто‑то, заметив мой знак целителя, тут же указал на мужчину с обожжённым лицом и почти остановившимся дыханием. Я опустился с пострадавшим рядом, положил ладони ему на грудь и снова выпустил дар.

Работа внутри для меня, может быть, и закончилась, но снаружи только начиналась.

Двадцать второй этаж  .

Первым вернулся звук.

Не треск огня и не грохот рушащейся квартиры – высокий, надрывный крик прямо у самого лица. Девочка под курткой Лады Сергеевны Тальниковой плакала. Целительница попыталась вдохнуть и сразу поняла, что с ней что‑то не так.

Воздух вошёл только в левое лёгкое. Правая половина груди не раскрылась, вместо этого внутри что‑то влажно забулькало. Горло заполнил металлический вкус, изо рта выплеснулась кровь.

И только после этого пришла боль. Разрывающая, обжигающая, слепящая. Она уже была там, но только сейчас, когда Лада сделала первый вдох, боль показала, что всё это время ждала момента. Не ударила – развернулась внутри тела, занимая всё пространство от правого плеча до живота. Тальникова дёрнулась рефлекторно, и боль стала такой, что перед глазами снова потемнело.

Лада заставила себя не отключаться. Девочка кричала, значит, жива.

Целительница лежала на боку, всё ещё накрывая младенца собой. Она попыталась подняться на локте, но тело не послушалось – что‑то удерживало целительницу у пола. Тальникова опустила взгляд и увидела металлический штырь, торчащий из правой стороны груди. Толстый, с рваными краями, покрытый копотью и кровью. Взрыв вырвал его то ли из стены, то ли из перекрытия и вогнал под ключицу, насквозь пробив грудную клетку. Дальний конец застрял среди обломков позади неё.

При движении металл смещался внутри, и Лада чувствовала, как рваный край снова царапнул лёгкое. Изо рта потекла новая струйка крови, боль от малейшего изменения положения тела вспыхивала, занимая собой всё сознание Тальниковой, смывая прочь мысли, чувства и страх.

На несколько секунд Ладе захотелось просто лечь обратно, не двигаться, не дышать. Закрыть глаза и позволить боли исчезнуть.

Девочка закричала громче, и целительница повернула голову.

Младенец лежал под её рукой, завёрнутый в грязную мокрую ткань. Одна маленькая ладонь выбралась наружу, пальцы судорожно сжимались и разжимались. На сморщенном личике осела копоть, но грудь поднималась.

Жива.

Лада протянула дар к ребёнку. Сердце младенца билось быстро, но ровно, лёгкие работали. Ожогов почти не было благодаря тому, что тело Тальниковой и защитная форма целительницы приняли на себя основную часть взрыва. Даже штырь прошёл мимо, не задев девочку. Кроха надышалась дымом, однако прямо сейчас не умирала.

Только убедившись в состоянии пациентки, Лада посмотрела внутрь себя. Правое лёгкое было пробито насквозь, несколько сосудов разорваны в клочья. Внутри быстро собиралась кровь, сдавливая остаток лёгкого. Один край штыря прошёл опасно близко от крупной артерии, но не задел её. И только благодаря этому Лада до сих пор не умерла от кровопотери.

Пока металл оставался внутри, он частично пережимал повреждённые сосуды. Вытащить его сейчас означало истечь кровью за несколько секунд. А если оставить, она уже не сможет подняться.

Лада закрыла самые мелкие разрывы, насколько позволял штырь. Магию нужно было экономить.

На младенца уже ушло слишком много сил. Взрыв, ожоги, повреждённые мышцы, кровь. Дар поддерживал в целительнице жизнь, и, вероятно, она и в сознание‑то пришла только потому, что силы кончались, и дальше Ладу ждала лишь смерть. Магии оставалось совсем мало – недостаточно, чтобы вылечиться полностью, но хватит, чтобы не умереть прямо сейчас.

Лада прижала девочку к себе левой рукой и попыталась повернуться. Штырь не позволил, его дальний конец всё ещё цеплялся за бетон. Она стиснула зубы, обхватила горячий и грязный металл правой рукой и потянула в сторону.

Боль взорвалась в груди, стерев весь мир из ощущений. Не осталось ни маленькой девочки в руках, ни самого тела, только горячая, ослепляющая боль, от которой хотелось избавиться прямо сейчас. Лечь, не двигаться, замереть, всё, что угодно, лишь бы это прекратилось.

Лада закричала, но собственного голоса почти не услышала – вместо звуков изо рта снова хлынула кровь. Штырь сдвинулся вместе с куском разбитой стены, и Лада вновь погрузилась во мрак беспамятства. А когда открыла глаза, увидела, что ничего ещё не кончилось – штырь не вышел до конца.