— Да. Мы назовем это локомобилем. Или тягачом. Представьте: железный конь, который не просит овса, не пугается взрывов и тянет за собой не одну пушку, а целую батарею.
Я увидел, как в его потухших глазах снова разгорается искра. Та самая, безумная и прекрасная.
— Котел высокого давления… — забормотал он, уже забыв про свой злосчастный велосипед. — Цилиндры горизонтальные… Передача на заднюю ось… Но вес! Егор Андреевич, котел же весит как дом! В грязи увязнет!
— А мы сделаем широкие колеса. С грунтозацепами. Или даже… — я чуть не ляпнул «гусеницы», но вовремя прикусил язык. Рано. Мозг старика и так перегружен. — Или даже бесконечные рельсы.
— А пушка? — спросил он. — Пушку куда?
— А пушку прицепим сзади. На крюк. Пусть тягач тянет, а расчет сидит на лафете. Живой и с целыми ногами.
Кулибин выпрямился. Он снова был в строю.
— Паровой тягач… — он погладил бороду. — Кюньо пробовал, французишка, да у него котел слабый был, перевернулся. А мы… Если мы возьмем нашу сталь… Если трубчатый котел…
Он схватил мой карандаш.
— Тут нужен дифференциал! Чтобы поворачивать! Иначе ось порвет! Я видел чертежи в Академии, но там все теоретически, а тут…
Я мягко забрал у него карандаш.
— Иван Петрович. Это прекрасная задача. Великая задача. И мы ее решим. Обязательно решим. Но…
Я посмотрел на него серьезно.
— … после войны. Сначала мы должны отбиться тем, что есть. Лошадьми и вашим гениальным прицелом. А тягач… Тягач станет вашим триумфом на параде Победы. Договорились?
Старик посмотрел на уродливую конструкцию с педалями, потом на мой набросок паровика. Вздохнул. И кивнул.
— Договорились, полковник. После войны. Но чертежи я начну делать сейчас. В свободное от снарядов время. Чтобы, значит, не скучать.
— Добро, — улыбнулся я. — А теперь давайте звать кого-то из подмастерьев. Пусть берет резак. Нам нужно убрать этот «велотренажер», пока генералы не увидели. А то ведь, не ровен час, одобрят, а нам потом перед солдатскими матерями ответ держать.
Кулибин хмыкнул, уже без горечи.
— Ладно. Срезаем. Но цепь я сохраню. Хорошая цепь, каленая. Пригодится для дифференциала.
Мы разобрали конструкцию за час. Пушка снова стала строгой, лаконичной и смертоносной. Без педалей, без седла, без лишних фантазий. Только холодная сталь и математика убийства.
Но когда я уходил из цеха, я видел, как Иван Петрович сидит в своем углу, отложив лупу, и рисует на обратной стороне испорченного чертежа что-то большое, дымящее трубой и снабженное огромными колесами.
Он уже жил там, в будущем. В мире, где пушки возят не кони и не люди с переломанными ногами, а пар и железо. И я знал: если мы выживем в этой войне, он построит этот чертов трактор. Даже если ему придется топить его собственными сапогами.
Глава 9
Я мерил шагами аппаратную Тульского телеграфа, как зверь в клетке. Пять шагов до окна, за которым серые тучи низко висели над заводскими трубами, разворот на каблуках, пять шагов до стола с аппаратом Морзе. И снова. И снова.
Николай Федоров, сидевший за ключом, даже не поднимал головы. Он знал: сейчас меня лучше не трогать. Сейчас я был не барином, не полковником и даже не инженером. Я был оголенным нервом, натянутым на струну между Тулой, Москвой и полем под Подольском.
Сегодня ломалась история. Не громко, не под канонаду пушек, а тихо, с легким потрескиванием электрического разряда.
— Соединение с Москвой стабильное? — хрипло спросил я в десятый раз.
— Стабильное, Егор Андреевич, — спокойно, как доктор буйному пациенту, ответил Николай. — Линия чистая. На том конце лично дежурный офицер штаба Каменского. Фельдмаршал в кабинете, ждет.
— А Подольск?
— Подольск на связи. Григорий доложил минуту назад: «Телега на позиции. Выдвигаем мачту. Ждем условного времени».
Я кивнул и снова подошел к карте, расстеленной на столе.
План был дерзким до безумия и простым, как всё гениальное. Мы разорвали пространство.
В Подольске, на колокольне Троицкого собора (с благословения настоятеля и при изрядном пожертвовании на храм), мы установили стационарную антенну и мощный передатчик с катушкой Румкорфа. Там сидел оператор, готовый слушать эфир. Рядом с ним, внизу, в пристройке, дежурил телеграфист на прямой линии до Москвы и Тулы.
А в восьми верстах от города, в грязном весеннем поле, сейчас стояла обычная крестьянская телега. На ней — ящик с аппаратурой, связка гальванических батарей и складная мачта, которую мы скопировали с корабельной стеньги.
— Время, — сказал Николай, глядя на часы. — Двенадцать ноль-ноль.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только тиканье настенных ходиков и мое сердцебиение, отбивающее бешеный ритм где-то в горле.
Я закрыл глаза и представил себе эту картину.
Поле. Холодный ветер треплет провода. Григорий Сидоров или кто-то из его толковых ребят крутит ручку настройки. Встряхиватель Кулибина — тот самый латунный «кузнечик» — замер над трубкой с опилками, готовый клюнуть стекло. На другом конце, в восьми километрах, оператор нажимает на ключ. Жирная, синяя искра с сухим треском пробивает воздушный зазор разрядника. Электромагнитные волны, невидимые, неосязаемые, срываются с антенны и летят над лесом, над рекой Пахрой, над деревеньками и оврагами…
Лента телеграфного аппарата вдруг дернулась и поползла, выплевывая бумажную змею. Николай мгновенно подобрался, его пальцы привычно легли на ленту.
Аппарат застрекотал. Точка. Тире. Точка.
— Подольск вызывает, — голос Николая звучал глухо. — «База — Центру. База — Центру. Получен сигнал».
Я подлетел к столу, вцепившись в край столешницы до побелевших пальцев.
— Что получено? Читай!
Стрекот прервался на секунду и возобновился с новой силой.
— «Сигнал четкий. Громкость три балла. Текст: ГРОМ. Повторяю: ГРОМ».
Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными.
Гром.
Кодовое слово. Оно означало, что полевая станция не просто подала признаки жизни, а передала осмысленное сообщение на дистанцию в восемь верст. Восемь! Не через провода, которые могут перерезать диверсанты. Не через гонцов, которых могут подстрелить. Через воздух. Сквозь лес и холмы.
— Передавай в Москву! — рявкнул я. — Срочно! «Каменскому. Опыт удался. Связь установлена. Дистанция восемь верст. Слышимость отличная».
Николай застучал по ключу. Я знал, что сейчас происходит чудо компрессии времени.
Сигнал из поля мгновенно (со скоростью света!) достиг колокольни в Подольске. Там оператор передал полученные данные телеграфисту. Тот нажал ключ. И через секунду (со скоростью электрического тока) сообщение выбивалось на ленте в штабе фельдмаршала в Москве и у меня в Туле.
Единый организм. Нервная система, связавшая разрозненные куски империи в один кулак.
Аппарат снова ожил. Ответ из Москвы пришел молниеносно.
— «Воронцову, — читал Николай. — Наблюдатели в Подольске подтверждают прием. Офицеры в поле видели подъем мачты. Генерал-фельдмаршал спрашивает: видит ли полевая группа колокольню визуально?»
Умный старик. Он сразу зрит в корень. Он не про физику спрашивает, он про тактику.
Я быстро набросал ответ на бланке.
— Пиши: «Группа находится в низине. Лес перекрывает обзор. Визуальный контакт отсутствует. Они работают вслепую».
Снова томительная пауза. Я представлял, как Каменский, нахмурив густые брови, читает ленту. Вокруг него наверняка толпятся генералы в золотых эполетах, скептики и ретрограды. Но старый «Каменюка» умел думать.
Стрекот аппарата.
— «Воронцову. Уточните: может ли человек в телеге видеть цель, которую не видит человек на колокольне?»
Я улыбнулся. Вот оно. Момент истины.
— Отвечай: «Так точно, ваше высокопревосходительство. Человек в телеге может сидеть в лесу, видеть вражескую колонну или переправу, и мгновенно передавать координаты на батарею, которая стоит за десять верст позади, в овраге, и не видит ничего, кроме неба».
