Николай отстучал сообщение. Я чувствовал, как каждое нажатие ключа вбивает гвоздь в крышку гроба линейной тактики на поле боя.
Ответ из Москвы пришел с задержкой. Видимо, там шло бурное обсуждение. Или осмысление.
— «Это меняет всё, — медленно, с расстановкой читал Федоров, и в его голосе прорезалось благоговение. — Это означает, что мои пушки становятся невидимыми. А мои глаза становятся вездесущими».
Аппарат сделал паузу и выбил финальную фразу:
— «Приказываю немедленно начать формирование опытной роты беспроводного телеграфа. Финансирование открыто. Будете в Москве, жду у себя. Каменский».
Я тяжело опустился на стул. Натяжение струны исчезло, сменившись опустошающей, но сладкой усталостью.
В Подольске парень в грязных сапогах сейчас сворачивал антенну, даже не подозревая, что только что изменил лицо войны.
Колокольня услышала телегу. Офицер услышал солдата. Генерал услышал полковника.
Теперь враг мог прятаться за холмами, за лесами, за дымовыми завесами. Но он больше не мог спрятаться от радиоволны.
— Николай, — тихо сказал я. — Отбей Григорию в Подольск: «Поздравляю. Вы молодцы. Всем двойное жалованье и чарку водки. Берегите когереры как зеницу ока».
— Сделаю, Егор Андреевич.
Я посмотрел в окно. Тучи над Тулой никуда не делись, но мне казалось, что небо стало чуточку выше. Мы пробили его. Мы научились кидать молнии, несущие слова. И теперь, когда Наполеон придет (а он придет, сомнений не было), его встретят не только штыки, но и невидимый, вездесущий, мгновенный Гром.
— Невидимая батарея… — прошептал я слова Каменского. — Да, фельдмаршал. Именно так. Мы будем расстреливать их, как в тире, а они даже не поймут, откуда прилетела смерть.
Я встал. Нужно было зайти к Кулибину — сказать, что его встряхиватель сработал лучше швейцарских часов. Старик будет доволен.
* * *
Я сидел в кабинете, уставившись на карту Генерального штаба, которая теперь висела прямо над камином. Красные и синие флажки, символизирующие войска, тянулись пунктиром вдоль западной границы, упрямо ползли к Смоленску, угрожая Москве. Телеграф, да, это был нерв. Кулак. Гром связи, беспроводной телеграф, невидимые батареи — все это работало. Но вот на что они будут наводиться?
Моя новая пушка, наша «Царь-дудка», будет бить на десять верст. Десять километров! Это было невиданно для этого времени, целая эпоха впереди. Французские бронзовые единороги давали максимум километр-полтора, да и то, если повезет. Наша сталь, наш пироксилин, наши нарезные стволы — это был адский молот. Но молот без глаз.
Я потер виски. Даже Кулибин, гений, ломающий механику этого мира об колено, не мог дать мне ответа. Прицельная планка, конечно, позволяла выставить угол возвышения. Таблицы стрельбы, составленные для пироксилина, были точны. Но как, как увидеть цель на этой дистанции?
Десять километров — это не увидеть противника. Это увидеть точку на горизонте. Точку, которая может быть деревцем, кустом или целой колонной. Глаза просто не могли сфокусироваться.
В моем времени на такой дистанции работали с корректировщиками, поправками, дронами, в конце концов. И мощнейшей оптикой. Я вспомнил дальномеры Григория, которые он делал по записям Берга. Он старался, парень. Мастер на все руки, уральский самородок. Но его инструменты, хоть и были шагом вперед, давали слишком много погрешности. Линзы были мутными, с пузырьками, не идеальной формы. Они искажали, а не приближали.
Я схватил один из этих дальномеров — длинную латунную трубу. Поднес к глазу. Все плыло. Десять верст превращались в кашу. Да и стекло, что там говорить, было словно лед, вырезанный из замерзшей лужи. Мутное, с вкраплениями, пузырьками. Через него даже на сто метров было сложно разглядеть муху.
Вот оно. Не зря Каменский говорил, что мои «глаза будут вездесущими». Но для этого нужны были не только радиоволны, но и свет, преломленный через идеально чистое стекло.
«Чистое стекло, — подумал я. — Митяй».
Мастер из Уваровки. Мой первый стеклодув. Изготовление дистилляторов, ампул, а затем и аппаратов Киппа — все это было его рук дело. Он уже знал, как работать со стеклом. Вопрос был в сырье.
Я вызвал Захара.
— Отправь гонца в Уваровку. Пусть хватает Митяя. Скажет, что Егор Андреевич зовет. Срочно. Очень срочно.
* * *
Митяй приехал через три дня, запыленный, но возбужденный. В руках он держал небольшую коробку, обтянутую кожей.
— Звали, барин? — он поклонился, но в глазах плясали любопытные искорки. — В Уваровке все в порядке. Степан передает, что все посевные в разгаре, урожай обещает быть хорошим, если погода не подкачает. А я тут…
Он открыл коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали идеально прозрачные, тончайшие стеклянные пластины.
— В прошлом месяце от Григория был гонец с запиской. Просил вот такое стекло сделать. Я не совсем понял для чего это, но вот — экспериментировал. Добавил в шихту известь, барин. И песок просеял через пять сит. А то еще Фома говорил, что для часовщиков пробовали особо чистое стекло, да не вышло. А у меня вот! Для оптики, поди, сойдет?
Я взял пластину. Она была чистой. Практически без пузырьков. С легким голубоватым оттенком. Намного, намного лучше того, что Григорий использовал для своих дальномеров.
— Митяй, — я почувствовал, как сердце екнуло. — Ты гений. Это именно то, что нужно.
Он покраснел от похвалы.
— Но есть проблема, Егор Андреевич, — его голос стал осторожным. — Добиться такой чистоты — это очень долго. Горн должен работать на пределе, чтобы все примеси выгорели, а песок и зола должны быть идеальными. И много брака. Из десяти попыток — одна вот такая.
— Неважно, — отмахнулся я. — Делай. Делай столько, сколько сможешь. Мне нужна шихта. Самая чистая, какую только можно получить. Стекло без единого пузырька. Прозрачное, как горный хрусталь.
Митяй кивнул, его глаза горели.
— А что делать-то с ней, барин? Тарелки новые для праздничного стола?
Я улыбнулся.
— Мы будем смотреть на врага за десять верст. Ты сделаешь мне глаза для пушки. Глаза, которые позволят нам стрелять на такое расстояние, что французы даже не поймут, откуда прилетает смерть.
Митяй, хоть и не до конца понял, что от него требуется, но загорелся идеей.
— Будет сделано, Егор Андреевич. Через неделю пришлю первую партию. Пусть и брака много, но я что-нибудь придумаю.
Он уехал, полный энтузиазма, а я задумался. Чистое стекло — это полдела. Теперь нужно было превратить его в линзы. И не просто линзы, а оптику, способную собирать свет и фокусировать его, не искажая. И это уже была задача для Кулибина.
* * *
Иван Петрович, как обычно, был погружен в свои чертежи, когда я вошел в его кабинет. Он что-то бурчал себе под нос, двигая циркулем по бумаге.
— Егор Андреевич, — он даже не поднял головы. — Я кажется, нашел способ, как нам утяжелить снаряд. Свинцовое дно. Центр тяжести смещается, летит стабильнее.
— Иван Петрович, — я положил на стол идеальную стеклянную пластину, привезенную Митяем. — Забудьте про свинец. Посмотрите на это.
Кулибин кряхтя поднял голову, взял пластину. Он прищурился, поднес к окну, покрутил.
— Хм. Чисто. Для оконного стекла — слишком роскошно. Для бутылок — напрасная трата. Что это?
— Это основа для глаз нашей пушки. Это Митяй варил. Стекло.
— Стекло, — Кулибин снова прищурился, потом достал свою лупу и внимательно изучил пластину. — Агрегаты примесей отсутствуют. Пузырьки… единичные. Роскошно. Для чего? Очки для Каменского?
Я покачал головой.
— Нам нужна оптика, Иван Петрович. Мощная оптика. Чтобы увидеть цель на десять верст. Григорий делал свои дальномеры, но качество линз… сами видите.
Я протянул ему один из дальномеров Григория. Кулибин понюхал его, потом заглянул внутрь.
— Токарный станок. Резец. Грубо. К тому же стекло мутное. Это не линзы, это… увеличительные стекла. Для поджигания бумаги.
