— Не дави, — прошептал Кулибин. — Притри. Нежно. Как с барышней.
Щелк.
Призма встала на место. Мастер выдохнул через нос.
— Теперь оборачивающую систему.
Сборка шла медленно. Это было мучительно для людей, привыкших махать молотами или крутить огромные гайки. Здесь движения были микронными. Одно неловкое движение, один жирный отпечаток пальца на линзе — и всё разбирать, мыть спиртом и собирать заново.
Когда последняя линза окуляра была установлена и защитное стекло загерметизировано воском, Кулибин первым взял прибор в руки. Осторожно, как новорожденного ребенка.
Он поднес окуляр к глазу. Покрутил верхнюю головку.
— Вижу дверь, — прокомментировал он. — Кручу… Вижу шкаф. Вижу вас, Егор Андреевич. Вижу окно.
Он оторвался от окуляра и посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.
— Я стою на месте. Голова не шевелится. А вижу всё вокруг, словно сова. И сетка… сетка четкая, не дрожит.
Я взял панораму. Картинка была кристально чистой. Перекрестие нитей, угломерная шкала по кругу. Вращая маховичок, я мог осмотреть весь горизонт, оставаясь в укрытии.
— Это глаза нашей артиллерии, Иван Петрович, — сказал я, радуясь успеху от проделанной работы. — С этой штукой мы сможем спрятать батарею в самой глубокой яме, выставить только наблюдателя с радиопередатчиком где-то впереди, и класть снаряды точно в цель, ориентируясь по вешкам. Французы даже не поймут, откуда прилетел их «гостинец».
— Глаза есть, — кивнул механик. — Осталось научить их правильно пользоваться этим. А это уже не ко мне. Это пусть Николай уже инструкции составляет.
* * *
Если сборочная была операционной, то класс Николая Федорова напоминал монашескую скрипторию, где переписывают не священные тексты, а приговоры.
Воздух здесь был спертым, пахло дешевым табаком, мелом и чернилами. Николай, бывший учитель, а ныне глава нашего «вычислительного центра», выглядел так, словно не спал неделю. Вокруг него за столами сидели студенты — тощая молодежь, которую мы набрали по всей губернии. Те, кто умел считать лучше, чем копать.
Они считали.
Шуршание перьев по бумаге сливалось в сплошной шорох, похожий на шум дождя. Был слышен стук костяшек на счетах и тихие ругательства, когда очередной ряд не сходился.
Я положил на стол перед Николаем толстую тетрадь с результатами отстрела на полигоне.
— Ну, как успехи, профессор? — спросил я.
Николай поднял на меня красные глаза.
— Успехи? Егор Андреевич, ваша пушка издевается над здравым смыслом.
Он ткнул пальцем в график, расстеленный на столе. Кривая полета снаряда выглядела красиво, но в конце она странно загибалась в сторону.
— Мы посчитали баллистику. Учли сопротивление воздуха по закону квадратов. Учли вес снаряда, начальную скорость. Но на практике… — Он вздохнул. — На дистанции в пять верст снаряды уходят вправо. Стабильно. На сажень, а то и на две. Мы перепроверили прицелы — они выставлены идеально. Ветер? Нет, мы стреляли в штиль.
Студенты за соседними столами притихли, слушая наш разговор. Для них это была неразрешимая загадка природы. Почему идеально сделанный снаряд, выпущенный из идеального ствола, сворачивает вправо, словно пьяный извозчик?
— Деривация, — произнес я слово, которое здесь еще не знали.
— Что? — переспросил Николай.
— Деривация. Вращение.
Я взял со стола деревянный макет снаряда, который использовался как пресс-папье.
— Мы закрутили снаряд, чтобы он не кувыркался. Гироскопический эффект держит его носом вперед. Это вы понимаете.
— Конечно, — кивнул Николай. — Как волчок.
— Но снаряд летит не в вакууме. Он летит в воздухе. И ось его вращения не совпадает с касательной к траектории, особенно когда он начинает падать вниз. Нос снаряда чуть задран вверх. Воздух давит на него снизу.
Я начал крутить снаряд пальцами.
— Из-за вращения возникает сила, которая старается повернуть его нос. Но гироскоп не поворачивается, он прецессирует. Снаряд начинает как бы «обкатывать» воздушную подушку под собой. И поскольку нарезы у нас правые…
— … он уходит вправо? — закончил за меня самый бойкий студент с первой парты.
— Именно. Чем дальше летит, тем сильнее уходит. Это физика, друзья мои. Мы не можем это отменить, но мы можем это посчитать.
Я взял мел и подошел к черной доске.
— Внесите поправку на деривацию в таблицы. Это просто функция от дальности и угла возвышения. Для десяти верст это будет уже не сажень, а десятки метров.
Николай схватился за голову.
— Десятки метров… Вы с ума сошли. Мы же в белый свет попадем…
— Не попадем, если посчитаем.
Я стер с доски формулу и нарисовал круг. Землю.
— Но это еще не всё, Николай. Деривация — это цветочки. Ягодки начнутся, когда мы будем стрелять на предельную дальность. На пятнадцать верст.
В классе повисла тишина. Пятнадцать верст. Для 1811 года это было расстояние дневного перехода пехоты. Стрелять на такое расстояние казалось безумием.
— На такой дистанции, — продолжил я, чувствуя себя лектором в сумасшедшем доме, — нам придется учитывать тот факт, что пока снаряд летит… Земля под ним поворачивается.
Карандаш выпал из рук Николая и покатился по столу. Стук показался оглушительным.
— Земля… поворачивается? — переспросил он шепотом. — Егор Андреевич, мы знаем, что Земля круглая и вертится. Галилея читали. Но… учитывать это в стрельбе из пушки?
— Время полета на 15 верст — почти пол минуты, — жестко сказал я. — За это время, из-за вращения Земли с запада на восток, цель сместится. Если мы стреляем на север, снаряд уйдет вправо. Если на юг — тоже. А если вдоль экватора — там свои пляски.
Я видел их лица. Молодые математики, привыкшие считать углы треугольников и траектории ядер, сейчас смотрели на меня как на жреца, открывающего страшную тайну мироздания. Я требовал от них соединить артиллерию с астрономией.
— Это… это же ничтожные величины? — робко спросил кто-то.
— На ста метрах — да. На пятнадцати верстах — это метры промаха. Мы строим высокоточное оружие, господа. Мы не имеем права мазать.
Николай Федоров медленно снял пенсне и протер их полой сюртука. Его лицо, обычно мягкое и интеллигентное, сейчас стало жестким, сосредоточенным. Он осознавал масштаб задачи.
— Значит, нам нужны таблицы, — сказал он твердо. — Таблицы, где учтен ветер, давление ртутного столба, температура воздуха, деривация… и вращение планеты.
— Да. И эти таблицы должны быть простыми. Чтобы офицер на батарее не считал интегралы под огнем, а просто посмотрел в столбец: «Дальность такая-то, поправка такая-то». Крутанул маховик панорамы — и выстрелил.
— Это адская работа, — констатировал Николай. — Нам придется пересчитывать всё ночами.
— У вас есть время до прихода Наполеона, — ответил я. — А у него такие таблицы вряд ли найдутся.
Николай кивнул своим студентам.
— Слышали? Доставайте новые листы. Забудьте про плоскую землю. Мы воюем на шаре. И его вращение мы должны просчитать.
Работа закипела с новой силой. Теперь к шороху перьев добавилось ощущение чего-то глобального. Эти мальчишки с чернильными пальцами сейчас побеждали врага не порохом и сталью, а чистой математикой. Они вписывали вращение Земли в прицел нашей пушки.
Я вышел из класса, оставив их наедине с расчетами. В коридоре пахло пылью и старой бумагой. Мозг и глаза артиллерии создавались здесь, в тишине и духоте, пока в цехах Кулибин и мастера ковали её стальные мышцы. Мы готовились встретить Великую Армию не как варвары с дубинами, а как цивилизация, поставившая законы физики под ружье.
Этот день на заводе начался не с гудка и не с привычного грохота паровых молотов. Он начался с тишины. Напряженной, звенящей тишины, какая бывает в церкви перед тем, как священник начнет венчание.
Только венчали мы сегодня не людей. Мы женили металл.
В центре сборочного цеха, освобожденного от всего лишнего, лежали «жених» и «невеста».
