«Невеста» — наш многострадальный ствол из тигельной стали. Длинный, тонкий по сравнению с привычными чугунными пушками, хищно сужающийся к дульному срезу. Он больше не был просто поковкой. Гладкий, вороненый в кипящем масле до глубокого черно-синего отлива, он лежал на козлах, ожидая своей участи. Внутри него пряталась идеальная спираль нарезов, а в казенной части ждал своего часа хитрый затвор с «грибом» обтюратора.
«Жених» стоял рядом. Лафет.
И это было то, что заставляло старых тульских мастеров креститься и сплевывать через левое плечо.
Они привыкли к дереву. К массивным дубовым станинам, окованным железом, выкрашенным в травянисто-зеленый цвет. К колесам со спицами толщиной в руку. К бронзовым украшениям.
Наш лафет был целиком из стали.
Это была клепаная коробчатая конструкция — грубая, угловатая, лишенная всякого изящества, если мерить мерками этого века. Никакой резьбы. Никаких вензелей. Только функциональная геометрия металла. Две станины, соединенные поперечинами. Щит из котельного железа, похожий на лоб насупившегося быка. И колеса — тоже стальные, с широкими ободами, чтобы не вязнуть в распутице.
— Ну, с Богом, — тихо сказал я. Голос в пустом пространстве прозвучал неестественно громко. — Федор, поднимай.
Заскрипели цепи тельфера. На этот раз мы использовали цепную таль, подвешенную к балке перекрытия.
Ствол медленно поплыл вверх. Он качнулся в воздухе, словно живое существо, выискивающее жертву. Кирпич света из верхнего окна скользнул по вороненому боку.
— Люльку готовь! — скомандовал Кулибин. Он суетился вокруг лафета, проверяя посадочные места.
Самое сложное было не просто положить ствол на лафет. Это умели делать и триста лет назад. Нам нужно было уложить его в люльку — подвижную часть, которая будет скользить назад при выстреле, сжимая масло в цилиндрах тормоза отката.
Ствол завис над лафетом.
— Опускай помалу! — скомандовал Федор. — Держи край! Не поцарапай зеркало штока!
Тяжелая стальная игла опускалась в «постель».
Я задержал дыхание. Расчеты расчетами, а металл имеет свой характер. Если где-то ошиблись на миллиметр, если направляющие повело при сварке — ничего не выйдет. Ствол заклинит, и в момент выстрела лафет просто разлетится в куски вместе с расчетом.
Клац.
Цапфы ствола вошли в пазы люльки. Глухой, тяжелый звук сомкнувшегося металла.
— Есть, — выдохнул Степан.
— Не спать! — рявкнул я. — Теперь самое главное. Штоки!
Это была ювелирная работа для кузнечных молотов. Нужно было соединить казенную часть ствола со штоками гидравлических цилиндров, спрятанных внутри станин лафета. Те самые «убийцы энергии», которые должны были поглотить чудовищный удар пироксилина.
Федор и Илья, пыхтя, подводили блестящие, полированные стальные стержни к проушинам на стволе.
— Чуть левее… Еще… Палец давай!
Илья загнал смазанный солидолом стальной палец в отверстие. Ударил деревянной киянкой. Раз, другой. Палец вошел туго, с натягом.
— Зашплинтовать!
Я обошел конструкцию. Ствол теперь был единым целым с противооткатным механизмом. Он мог «дышать». Он мог уходить назад и возвращаться, укрощенный гидравликой и пружинами накатника.
— Опускай до конца, — сказал я.
Цепи ослабли. Ствол всей своей массой лег на лафет. Стальная конструкция скрипнула, принимая вес, колеса чуть разъехались на земляном полу, но выдержали.
Мы отцепили стропы.
Рабочие отошли, вытирая потные лбы. В цеху снова повисла тишина, но теперь она была другой. Это была тишина присутствия.
Посреди цеха стоял монстр.
Я смотрел на него и понимал, почему мастера крестились.
Это орудие выглядело чужеродно. Оно казалось гостем из другого времени — собственно, так оно и было.
Здесь не было привычного «пузатого» силуэта чугунных пушек и единорогов. Не было бронзовых ручек в виде дельфинов. Не было имперских орлов.
Это был хищник. Низкий профиль. Длинная, неестественно тонкая шея ствола. Приземистый, широкий лафет, впившийся сошниками в землю. Стальной щит, закрывающий наводчика, придавал орудию вид бронированного насекомого или краба.
Оно было уродливым по меркам «галантного века», где война была еще и парадом. Но в его уродстве была страшная, завораживающая красота чистой функции. Ничего лишнего. Только то, что нужно для убийства на дистанции пятнадцать верст.
Кулибин медленно обошел пушку по кругу. Он снял очки, словно они мешали ему видеть суть вещей. Его рука — узловатая, в пигментных пятнах, рука механика XIX века — коснулась холодного щита, скользнула по цилиндру накатника, погладила казенник.
Он гладил металл так, как крестьянин гладит норовистого жеребца — с уважением и опаской.
— Зверь… — пробормотал он, и эхо разнесло его шепот под сводами цеха. — Зверь невиданный.
Он заглянул в дульный срез, черный и глубокий.
— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Я видел много пушек. Видел, как Петр Великий отливал мортиры. Видел шуваловские единороги. Они… они были понятны. Громкие, дымные, но понятные. Человеческие, что ли.
Он повернулся ко мне. В его глазах стояло странное выражение. Не страх, нет. Скорее, благоговейный ужас перед тем, что мы только что сотворили.
— А это… — он кивнул на наше детище. — Это не человеческое. Это из Ада сбежало. Посмотрите на него. Оно же голодное. Оно стоит и ждет крови. Не пороха, а именно крови.
Он постучал ногтем по станине. Звук был сухим, коротким. Не звон бронзы, а глухой стук могильной плиты.
— Где украшения, полковник? Где вензель Государыни? Где львиные морды?
— На войне нет места львиным мордам, Иван Петрович, — ответил я, подходя ближе. Я положил руку на механизм горизонтальной наводки. Маховик был холодным и приятным на ощупь. — Лишний металл — лишний вес. Лишняя работа гравера — лишнее время. А время — это жизни наших солдат.
— Функционализм… — прожевал незнакомое слово Кулибин. — Сухое слово. Жестокое.
Он снова посмотрел на пушку.
— Она страшная, Егор Андреевич. По-настоящему страшная. Не размером, нет. Мортиры бывают и побольше. Она страшна своей… чужеродностью. Француз увидит такое и решит, что мы продали душу дьяволу, чтобы отковать это в аду.
— Если француз, увидев это, побежит, не сделав ни выстрела, — я похлопал по казеннику, — значит, сделка с дьяволом того стоила.
Кулибин печально усмехнулся, глядя на «велосипедную» цепь, которую мы приспособили для механизма вертикальной наводки вместо сложного зубчатого сектора.
— Ну, что ж, — вздохнул он, надевая очки обратно. — Венчание состоялось. Жених — молот, невеста — наковальня. Горько, господа.
Он повернулся к рабочим, которые жались у стен, не решаясь подойти к новорожденному монстру.
— Что встали, православные? Креститься потом будете. Тащите ведра с солидолом. Зверя надо кормить. Мазать направляющие, шприцевать пальцы. Завтра на полигон. Завтра он голос подаст. Дай Бог, чтобы не оглохли мы от этого голоса.
Я остался стоять у орудия, пока рабочие суетились вокруг с масленками и ветошью. В полумраке цеха вороненая сталь казалась почти черной. Это был конец эпохи красивых войн. Мы только что собрали первый аргумент эпохи индустриального уничтожения. И он был готов к разговору.
Глава 11
Май навалился на Тулу внезапно, словно кто-то наверху распахнул заслонку печи, но вместо жара оттуда пахнуло жизнью. Ещё вчера по оврагам прятался серый, ноздреватый снег, похожий на старую ветошь, а сегодня земля уже парила, жадно впитывая солнце, и на ветвях лип во дворе лопались клейкие почки.
Я стоял на крыльце, щурясь от яркого утреннего света. На руках у меня сидел Сашка. Он подрос, стал крепким, и пах чем-то неуловимо теплым — детством. Сын сосредоточенно пытался оторвать пуговицу от моего сюртука, пыхтя от усердия.
— Ну что, мужик, — сказал я ему, перехватывая настойчивую маленькую ручонку. — Вот и май. Перезимовали.
