— Спасибо, мужики, — искренне сказал я. — Это то, что надо.
* * *
Установка колес на ось стала отдельной операцией. Пришлось использовать лебедку, чтобы поднять махину пушки, и рычаги, чтобы насадить тяжеленные стальные диски на ось.
Когда пушка опустилась на новые «ноги», просадка в грунт была минимальной. Широкие обода распределили вес. «Когти» впились в землю.
— Запрягай! — скомандовал Кулибин, который наблюдал за процессом с нескрываемым скепсисом, переходящим в уважение.
Привели четверку тяжеловозов-битюгов — мощных коней, которые возили руду на строгановских заводах. Тонкие скакуны тут были бесполезны.
Упряжь натянулась. Кони уперлись копытами, напрягая мощные крупы.
Скрипнула сталь. Пушка дрогнула.
— Но-о, родимые! — гаркнул возница.
И монстр поехал.
Он не увяз. Стальные колеса с хрустом мяли весеннюю грязь, грунтозацепы вгрызались в грунт, не давая пробуксовывать, и махина, покачиваясь, поплыла по заводскому двору. Движение было тяжелым, неотвратимым, похожим на ход ледника.
— Едет! — завопили подмастерья.
Я шел рядом с колесом, слушая, как оно перемалывает кирпич, валявшийся на дороге, в красную пыль. Деревянное колесо подпрыгнуло бы. Это — просто раздавило препятствие, даже не заметив.
— Несокрушимая, — пробормотал Кулибин, идя рядом. — Теперь я спокоен, Егор Андреевич. При выстреле эти ноги не подкосятся. Они сами кого хочешь раздавят.
— Главное, чтобы мосты выдержали, Иван Петрович, — усмехнулся я, хотя в душе ликовал.
Мы создали не просто лафет. Мы создали шасси для войны нового типа. Войны, где вес брони и калибра уже не ограничивается хрупкостью дубовых спиц.
Вечером, возвращаясь домой, я представлял, как эта пушка будет смотреться на позиции. И как удивятся французы, когда увидят следы этих колес. Следы, которые не похожи ни на что, кроме следов неведомого железного зверя.
А дома меня ждали Маша, Сашка и список гостей. Мирная жизнь и война шли рука об руку, сплетаясь в странный, неразрывный узор, где стальные колеса и праздничные пироги были одинаково важны для будущего.
* * *
Тишина в цехе, где стояло наше стальное «чудовище» на новых широких колесах, была недолгой. Не прошло и дня, как ворота распахнулись. Не те, парадные, через которые въезжали обозы с материалами, а малая, служебная калитка, через которую обычно просачивались гонцы с плохими вестями.
Но на этот раз весть вошла сама. На своих двоих.
Без доклада. Без барабанной дроби. Без свиты адъютантов в золотых аксельбантах, которые обычно врываются вперед, чтобы расчистить путь своему патрону.
В цех вошел пожилой, крепко сбитый человек в простом, запыленном дорожном сюртуке без знаков различия. На его плечах лежал налет дорожной пыли, а сапоги, хоть и дорогой кожи, были забрызганы грязью по самые голенища. Лицо у него было жесткое, обветренное, изрезанное глубокими морщинами, в которых затаилась усталость и въедливая, недоверчивая злость старого служаки. А уже за ним семенили полтора десятка служивых…
Я замер, вытирая руки о ветошь. Иван Петрович Кулибин, копавшийся в механизме наводки, поднял голову и поправил очки, щурясь в полумрак.
Человек прошел мимо застывшего караульного, который даже не успел взять на караул, и остановился посреди цеха, опираясь на тяжелую трость. Его взгляд — цепкий, холодный, словно дуло пистолета, — мгновенно обшарил пространство, задержавшись на мне.
Я знал это лицо.
Михаил Федотович Каменский. Генерал-фельдмаршал. Главнокомандующий в Москве. Человек, который держал в кулаке оборону Империи и который славился тем, что мог сэкономить копейку на свечах, но потратить миллион на порох, если считал это нужным. И горе тому, кто эти деньги потратил впустую.
— Ну, здравствуй, полковник Воронцов, — голос у него был скрипучий, как несмазанная телега, и тихий. Пугающе тихий. — Не ждали?
Я вытянулся, отбросив грязную тряпку.
— Здравия желаю, ваше сиятельство. Не ждали.
— И правильно, — он хмыкнул, но глаза оставались ледяными. — Ждут гостей с пряниками. А я, знаете ли, ревизор. Приехал посмотреть, куда утекают казенные тысячи, пока мои интенданты в Москве каждую портянку считают.
Он медленно двинулся ко мне, постукивая тростью по земляному полу.
— Мне докладывают: Воронцов требует лучшую сталь. Воронцов забирает лучших мастеров. Воронцов строит какой-то завод в Подольске, тянет провода… Все рассказывают сказки про молнии в бутылке. А на выходе что? Бумажные отчеты?
Каменский остановился в двух шагах от меня. От него пахло дорогой, табаком и той особой властностью, которую не купишь ни за какие чины.
— Да не тушуйся, Воронцов. Я приехал один. Без свиты. Чтобы своими глазами увидеть, не украли ли вы, часом, половину казны. И если я не увижу того, что оправдает эти траты… — он не закончил фразу, но его взгляд красноречиво скользнул по моей шее.
— Ваше сиятельство, — я старался говорить спокойно, хотя внутри все сжалось в пружину. — Деньги не украдены. Они превращены в металл.
— В металл? — переспросил он скептически. — В какой металл? В гвозди? В подковы?
Я молча посторонился, открывая вид на то, что стояло за моей спиной.
Каменский сделал шаг в сторону. И замер.
В цеху, освещенном пьезолампами, стояло Оно. Наш монстр.
Низкий, приземистый силуэт. Хищный щит из котельного железа, похожий на лоб насупленного быка. Длинный, неестественно тонкий для нынешних калибров ствол, вороненый до черноты. И огромные, грубые стальные колеса с «когтями», вгрызающимися в землю.
Это было настолько не похоже на привычные ему бронзовые единороги на зеленых деревянных лафетах, что фельдмаршал на мгновение потерял дар речи.
Он подошел ближе. Медленно, словно к дикому зверю, который может прыгнуть. Поднял трость и коснулся холодного металла щита.
Тук. Звук был глухим, плотным.
— Что это за… уродство? — пробормотал он наконец. Слово «уродство» прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. Это была вещь не из его мира. — Где бронза? Где дерево? Почему оно… черное?
— Это сталь, ваше сиятельство, — ответил я, подходя к орудию со стороны казенника. — Тигельная сталь. Дерево не выдержит той силы, которая здесь заперта.
Каменский обошел пушку кругом. Он смотрел на стальные колеса, на гидравлические цилиндры отката, на странный механизм наводки с цепной передачей.
— Оно выглядит так, будто его сковали в преисподней, — произнес он, и я вспомнил слова Кулибина. — И сколько весит эта каракатица?
— Сто двадцать пудов. Но она пройдет там, где застрянет легкая полевая пушка, благодаря этим колесам.
Фельдмаршал хмыкнул, явно сомневаясь, но спорить не стал. Он подошел к казенной части.
— Ствол тонкий, — заметил он. — Разорвет. Единороги толще в полтора раза, и то рвет.
— Не разорвет. Это не чугун. И заряжаем мы его не с дула.
Глаза Каменского сузились.
— С казны? Казнозарядная? Слышал я про такие фокусы. Винты, клинья… Пока закрутишь, пока открутишь — враг уже на батарее чай пьет. Долго, ненадежно, газы бьют в лицо.
— Не у нас, — я положил руку на рукоять затвора.
Это был мой звездный час. Момент истины.
— Иван Петрович, — я кивнул Кулибину. Тот стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на фельдмаршала с вызовом непризнанного гения.
Я взялся за рукоять. Она была холодной и удобной, ложилась в ладонь как влитая.
— Смотрите, ваше сиятельство.
Я сделал одно движение. Резкое, короткое, отработанное сотнями повторений.
Поворот рукояти вверх. Щелк. Боевые упоры вышли из пазов.
Тяга на себя. Вжик.
Массивный затвор, скользя по идеально пригнанным направляющим, мягко отъехал назад, открывая черное зево казенника.
— Всё, — сказал я.
Каменский моргнул.
— Что «всё»?
— Затвор открыт. Орудие готово к заряжанию.
Фельдмаршал подошел вплотную. Он заглянул внутрь, увидел нарезы, уходящие в темноту ствола. Потом посмотрел на затвор, висящий на массивной петле.
