Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник

— А закрыть?

Я толкнул рукоять вперед. Затвор с мягким лязгом вошел в казенник. Поворот рукояти вниз.

Клац.

Звук был сухим, хищным, окончательным. Сталь сцепилась со сталью намертво.

— Одна рука, — прокомментировал я. — Две секунды. Никаких винтов. Никаких молотков.

Лицо Каменского оставалось непроницаемым, но я видел, как дрогнули уголки его губ под седыми усами. Он был старым солдатом. Он понимал, что такое скорострельность.

— Дай-ка сюда, — он отстранил меня плечом.

Схватился за рукоять своей жилистой, старческой рукой.

Вверх-назад. Щелк-вжик.

Вперед-вниз. Вжик-клац.

Он повторил это раз пять. Открыл. Закрыл. Открыл. Закрыл. Механизм работал безупречно, как часы. Ни заедания, ни скрипа, только пение закаленного металла в масле.

— Обтюрация? — спросил он коротко, не отрывая взгляда от «гриба» Де Банжа на зеркале затвора. — Газы прорвутся. Обожжет расчет.

— Не прорвутся. Здесь эластичная подушка. Под давлением она распирает стенки казенника. Чем сильнее взрыв, тем герметичнее затвор. Самого черта удержит, не то что газы.

Каменский наконец оторвался от затвора. Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то новое. Уважение? Еще рано. Скорее, удивление.

— Ладно, — буркнул он. — Железяка хитрая. Допустим, зарядить вы успеете. А попасть? Куда вы будете стрелять из этой трубы на десяток верст? В белый свет, как в копеечку?

— Мы будем стрелять в цель, ваше сиятельство. Даже если мы эту цель не видим.

Я указал на странную трубку, торчащую сбоку от казенника, — нашу драгоценную панораму Герца.

— Оптика? — Каменский прищурился. — Подзорную трубу к пушке прикрутили? Разобьется при первом же выстреле.

— Не разобьется. Она на амортизаторах. И это не труба. Это панорама. Взгляните.

Я жестом пригласил его к окуляру.

— Вон там, — я указал рукой в открытые ворота цеха, на дальний край заводской пустоши, где виднелась одинокая кривая береза. До нее было больше версты. — Видите дерево? На верхушке?

Каменский сощурился.

— Вижу дерево. А что на нем — не вижу. Я не орел.

— Посмотрите сюда.

Фельдмаршал, кряхтя, наклонился к наглазнику. Он делал это с недоверием, как человек, которого приглашают заглянуть в ярмарочный калейдоскоп.

Секунда. Другая.

Его спина напряглась. Рука, лежащая на маховике наводки, замерла.

В тишине цеха было слышно его тяжелое дыхание.

— Черт подери… — прошептал он. — Я вижу… перья. Она чистит перья.

— Ворона, ваше сиятельство? — уточнил я.

— Ворона, — подтвердил он, не отрываясь от окуляра. — Старая, драная ворона. Я вижу ее глаз. Я вижу, как ветер шевелит ветку.

Он медленно повернул маховичок. Панорама плавно сместила поле зрения.

— Сетка… Тут деления, — бормотал он, словно в бреду. — Угломерная шкала… Господи, да это же глаз Божий.

Он резко выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было льда. Там был шок. Шок человека, который всю жизнь воевал на ощупь, в дыму и тумане, и вдруг прозрел.

— Вы понимаете, что вы мне показываете, полковник? — спросил он тихо. — Вы показываете мне, что я могу выбрать пуговицу на мундире французского генерала за версту отсюда.

— И положить снаряд ему в карман, — кивнул я. — Не видя его с батареи. По командам наблюдателя.

Каменский снова посмотрел на пушку. Теперь он смотрел на нее иначе. Не как на уродливого монстра, а как на страшный, непостижимый инструмент. Он обошел ее еще раз, коснулся ребристого колеса, погладил хищный дульный тормоз, посмотрел на гидравлические цилиндры, скрывающие чудовищную силу отдачи.

В цехе повисла тяжелая тишина. Мастера, жавшиеся по углам, боялись дышать. Кулибин протирал очки, стараясь скрыть волнение.

Фельдмаршал молчал долго. Он думал. Он взвешивал увиденное на весах своего громадного военного опыта. Сталь. Затвор, работающий от щелчка. Прицел, который видит глаз вороны за версту.

Наконец он повернулся ко мне. Лицо его было серьезным, торжественным, словно он стоял перед строем перед решающей битвой. Он посмотрел на мои сапоги — простые, рабочие, запыленные, в масляных пятнах. Потом поднял взгляд на мое лицо.

— Знаете, полковник… — произнес он, и голос его звенел в тишине цеха, как натянутая струна. — Я многое видел. Видел турецкие крепости. Видел шведские штыки. Думал, меня уже ничем не удивить.

Он ткнул тростью в сторону черного ствола.

— Это… это не пушка. Это приговор. Если эта штука еще и выстрелит, не развалившись на куски, и положит снаряд туда, куда смотрит этот ваш стеклянный глаз…

Он сделал паузу, глядя мне прямо в душу.

— … то я лично пожму вам руку, полковник Воронцов. Перед строем всей гвардии.

Глава 12

Утро началось как обычно не с запаха кофе, но и не с пороховой гари. Пахло победой. Тихой, кабинетной, канцелярской победой, замешанной на чернилах и человеческой алчности.

Иван Петрович Кулибин вошел в мой кабинет без стука, но на этот раз не как разъяренный медведь, а как кот, только что сожравший особенно жирную сметану. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и, встретившись со мной взглядом, едва заметно подмигнул.

— Нету, — коротко сообщил он, усаживаясь на стул и вытирая руки неизменной ветошью. — Пропал чертеж. Как корова языком слизала.

Я отложил перо. Внутри разлилось приятное тепло.

— Уверены, Иван Петрович? Может, уборщица смахнула?

— Какая уборщица, Егор Андреевич? Я ж, как мы и договаривались, устроил тогда спектакль. Орал так, что стекла дрожали. Швырял лекала. Бумагу эту — с «ошибочкой» нашей — на край стола кинул, мол, переделывать всё надо, к чертям собачьим! И ушел, дверью хлопнув. А ящик-то, якобы в сердцах, не до конца задвинул.

Он хищно усмехнулся в бороду.

— А вот сегодня прихожу — чисто. Лежит всё на месте, кроме того самого листа. А Федька, иуда, ходит смирный, глаза в пол, веником шуршит так усердно, что пыль столбом.

Дверь снова скрипнула. На пороге возникла тень в сером сюртуке — Иван Дмитриевич. Начальник Тайной канцелярии выглядел, как всегда, безупречно скучным, если не знать, что за этой скукой скрывается стальная хватка бульдога.

— Доброе утро, господа инженеры, — произнес он ровным голосом. — Вижу по лицам, новости у нас схожие.

— Ушла бумага? — спросил я, подаваясь вперед.

— Ушла, — кивнул Иван Дмитриевич, проходя в кабинет. — Письмо перехвачено на почтовой станции, скопировано и отправлено дальше. Срочной эстафетой. «Дядюшка Прохор» в Варшаве получит гостинец через три дня. А с ним — и рецепт самоубийства для своих канониров.

Мы переглянулись. Мышеловка, которую мы так тщательно строили, захлопнулась. Французская разведка проглотила наживку — чертеж затвора с концентратором напряжения и перекаленной сталью. Теперь им предстояло потратить месяцы на создание оружия, которое взорвется у них в руках.

— Федьку не трогали? — уточнил Кулибин, и в его голосе проскользнула тень жалости, тут же сменившаяся брезгливостью.

— Пока нет, — ответил глава канцелярии. — Пусть живет. Пока он думает, что он в безопасности, канал работает. Мы еще не раз сыграем на этом рояле.

— Ну и славно, — я встал, чувствуя прилив энергии. Интриги интригами, но настоящая работа ждала в цеху. — С бюрократией покончено. Пора заняться делом. Сегодня у нас по графику — генеральная проба гидравлики перед выездом на полигон. Если наша «Царь-дудка» не выдержит отката — никакие шпионы нас не спасут.

В сборочном цеху было прохладно. Наш монстр — стальная гаубица на широких колесах с грунтозацепами — стояла посередине, отливая вороненой сталью. Она казалась спящим зверем, готовым в любой момент проснуться и рявкнуть так, что небеса содрогнутся.

Мастера заканчивали последние приготовления. Смазывали цапфы, проверяли затяжку болтов на лафете. Работа шла ровно, без суеты.

Я подошел к орудию, привычно оглядывая узлы. Взгляд зацепился за Кулибина. Иван Петрович стоял у правого цилиндра тормоза отката и хмурился. Он открутил заливную пробку и теперь, вооружившись длинным щупом, брал пробу жидкости.