— Что-то не так, Иван Петрович? — спросил я, подходя ближе.
— Цвет не нравится, — буркнул механик, не оборачиваясь. — Вчера заливали чистое веретенное масло. Прозрачное, как слеза младенца. А сегодня…
Он вытащил щуп. С конца капала мутная, белесая жижа.
— Эмульсия? — предположил я. — Вода попала? Крыша течет?
— Какая вода, Егор Андреевич? Здесь все герметично, пробки на сурике сидят!
Кулибин поднес щуп к носу, принюхался. И вдруг отшатнулся, словно его ударили. Лицо его перекосилось, глаза за стеклами очков расширились от ужаса.
— Уксус! — выдохнул он.
— Что⁈
— Кислота! — взревел он, поворачиваясь ко мне. — Уксусом несет, аж глаза режет! Кто-то влил кислоту в цилиндры!
Меня словно ледяной водой окатили. Мозг мгновенно просчитал последствия.
Тормоз отката — это сердце безопасности пушки. Внутри цилиндров — поршни с кожаными манжетами и уплотнителями, которые мы с таким трудом делали. Кислота…
— Манжеты… — прошептал я. — Она же их сожрет. Разъест кожу, превратит её в сопли.
— За пару часов! — подхватил Кулибин, уже лихорадочно откручивая сливной болт. — А на стрельбах, при первом же ударе, давление прорвет изъеденные уплотнения. Масло ударит фонтаном, торможения не будет!
Я представил это с пугающей ясностью. Выстрел. Ствол летит назад, не встречая сопротивления вязкой жидкости. Удар металла о металл. Лафет разлетается в щепки. Ствол срывает с цапф, и эта многопудовая стальная дубина летит назад, давя расчет, ломая кости, превращая людей в фарш.
Это была не просто поломка. Это было покушение. Массовое убийство, замаскированное под техническую неисправность.
— Сливай! — заорал я так, что рабочие вздрогнули. — Сливай все к чертям! Разбирать цилиндры! Промывать щелочью! Содой! Быстро!
Кулибин уже орудовал ключом. Из отверстия хлынула белесая струя, и резкий, кислый запах ударил в ноздри, перебивая привычный дух масла.
— Кто⁈ — рявкнул я, оглядывая цех бешеным взглядом. — Кто подходил к пушке⁈
В этот момент я краем глаза заметил движение. В тени, за штабелем деревянных ящиков с инструментом, метнулась фигура.
Иван Дмитриевич, который все это время стоял молчаливой тенью у ворот, среагировал мгновенно. Он даже не крикнул. Просто поднял руку.
Из полумрака углов, словно из ниоткуда, возникли двое его «волкодавов» — неприметных мужичков, которых я раньше принимал за грузчиков. Они двигались с пугающей, нечеловеческой скоростью.
— Стоять!
Фигура метнулась к малой двери, но путь ей был уже отрезан.
Тем временем Кулибин, продолжая что-то бормотать себе под нос, рыскал вокруг лафета, словно ищейка. Он заглядывал под колеса, шарил руками по полу.
— Ага! — торжествующе воскликнул он, выныривая из-под станины.
В руке он держал небольшую, темного стекла склянку. Пустую. Но даже отсюда я почувствовал тот же резкий, едкий запах.
— Вот она, отрава! — он потряс уликой. — Бросил, гад, прямо тут, в опилки закопал! Думал, не найдем!
Он обернулся к задержанному, которого «волкодавы» уже волокли к нам, заломив ему руки за спину так, что тот заскулил от боли.
Это был не Федька. И не кто-то из наших старых мастеров. Это был один из новеньких, которых прислали неделю назад таскать тяжести и убирать мусор. Невзрачный мужичок с бегающими глазками, в грязном фартуке.
— Ты⁈ — Кулибин подскочил к нему, сунув склянку под нос. — Твоя работа, ирод⁈ Ты зачем дудку отравить хотел⁈
Мужик затрясся, ноги его подогнулись.
— Не я! Не я, барин! — заверещал он. — Я только подметал! Нашел!
— Нашел он! — Иван Дмитриевич подошел к нему вплотную. Его голос был тихим, ласковым, отчего становилось еще страшнее. — А руки почему трясутся? И пятно на рукаве свежее… Позвольте-ка.
Он перехватил запястье рабочего, поднес рукав к носу.
— Уксусом пахнет. И серой. Адская смесь, чтобы наверняка. Кто дал?
— Не знаю! Человек в городе! Дал целковый, сказал, плесни «водички» в бачки, чтоб не скрипело! Я ж не знал, что это…
— Врет, — спокойно констатировал Иван Дмитриевич. — В расход хотел пустить и пушку, и людей. Увести.
Охранники дернули задержанного. Тот попытался упираться, но получил короткий удар под дых и обвис мешком. Его поволокли к выходу — быстро, бесшумно, чтобы не смущать остальных рабочих.
Кулибин стоял, тяжело дыша, сжимая в руке проклятую склянку. Его трясло от ярости.
— Варвары… — прошипел он. — Ладно чертеж украли, ладно подсмотрели… Но машину-то зачем уродовать? Она ж живая! Ей же больно!
Я улыбнулся его причитаниям.
— Они не машину хотели убить, Иван Петрович. Они хотели убить нас. На полигоне. Сделать так, чтобы пушка взорвалась, и все решили, что ваша конструкция никуда не годится.
— Сволочи, — выплюнул он. — Ну ничего. Сейчас промоем. Манжеты запасные есть, я, слава богу, запасливый. Переберем за ночь. К утру будет как новая.
— Я вам своих ребят в помощь дам, — кивнул я.
— И охрану удвоим. Теперь к пушке никто ближе чем на сажень не подойдет без моего личного разрешения. — Добавил Иван Дмитриевич, подошедший к нам. Он вытирал руки платком, хотя никого не трогал.
— Хорошая реакция, Иван Петрович, — сказал он сухо. — Нюх у вас, как у гончей. Мы предотвратили катастрофу.
— Какая там реакция, — махнул рукой Кулибин, уже успокаиваясь и переключаясь на техническую задачу. — Просто привычка. Мастер должен знать, чем его машина пахнет. Если пахнет неправильно — значит, беда.
Он повернулся к рабочим, которые стояли, оцепенев от произошедшего.
— Чего встали⁈ Тащите ведра! Спирт несите! Весь запас! Будем лечить пострадавшую!
Работа снова закипела, но теперь в ней чувствовалась нервозность. Люди поняли: война пришла прямо в цех.
Я отошел в сторону, глядя на суету вокруг орудия. Страх прошел, уступая место холодному, злому пониманию.
— Они паникуют, Иван Дмитриевич, — сказал я негромко. — Чертеж — это игра вдолгую. А кислота — это истерика. Это ва-банк.
— Согласен, — кивнул глава Тайной канцелярии. — Они поняли, что мы создали что-то по-настоящему опасное. И они боятся. Они пытаются бить сразу по всем фронтам: воровать секреты, чтобы сделать самим, и ломать оригиналы, чтобы нас остановить.
Он посмотрел на дверь, куда уволокли диверсанта.
— «Дядюшка» в Варшаве нервничает. И тот, кто стоит за ним. Значит, мы все делаем правильно.
— Правильно-то правильно… — я посмотрел на нашу гаубицу, которую сейчас промывали спиртом, словно раненого солдата. — Только теперь ставки выросли. Раньше это было соревнование умов. А теперь это война на уничтожение. Гонка.
— А вы думали, будет иначе? — усмехнулся Иван Дмитриевич. — Добро пожаловать в большую игру, полковник. Здесь правил нет. Есть только победители и мертвецы. И судя по тому, что мы до сих пор стоим здесь, а диверсант уже дает показания в подвале, — мы пока ведем в счете.
Он поправил манжеты сюртука.
— Я займусь гостем. А вы, Егор Андреевич, доводите вашу «Царь-дудку» до ума. Она должна стрелять так, чтобы в Париже стекла дребезжали. И без всяких осечек.
Он развернулся и вышел, растворившись в полумраке коридора.
Я остался стоять в цеху, вдыхая смешанный запах спирта, металла и страха. Мы были на волосок от гибели. Но этот волосок оказался стальным.
— Федор! — крикнул я. — Неси новые мембраны! Лично проверю каждый миллиметр!
* * *
Ночь в Тайной канцелярии не отличалась от дня. Те же толстые стены, поглощающие звуки, тот же запах сургуча и старой бумаги, к которому теперь примешивался едва уловимый, но отчетливый дух страха, исходящий от нашего «гостя».
Я сидел в углу кабинета Ивана Дмитриевича, глядя, как пламя свечи отражается в темном окне. Сам хозяин кабинета стоял у стола, просматривая протокол допроса. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но я видел, как подрагивали пальцы, сжимающие лист.
— Значит, атташе, — наконец произнес он, бросая бумагу на столешницу. — Торговый атташе Франции господин Дюпре.
