В разгар веселья во двор зашел Иван Дмитриевич. Он был в штатском, без охраны (хотя я знал, что его люди где-то рядом), и, на удивление, улыбался. Не той, официальной улыбкой, а простой, человеческой.
— Поздравляю, Егор Андреевич, — сказал он, вручая Сашке набор оловянных солдатиков. — Пусть учится командовать с малых лет. В нашем деле пригодится.
— Спасибо, Иван Дмитриевич, — я пожал ему руку. — Рад, что вы нашли время.
— Для будущего поколения время всегда найдется, — ответил он тише. — Как там… обстановка?
— Тихо, — так же шепотом ответил я. — Пока тихо.
В этот момент ворота снова скрипнули. В проеме показалась долговязая фигура в неизменном синем кафтане. Кулибин!
Старик шел, гордо неся перед собой странный сверток. Сзади семенил подмастерье с каким-то ящиком.
— Иван Петрович! — обрадовался я. — Проходите! К столу!
— К столу успеется! — пророкотал Кулибин, сверкая очками. — Инженер без подарка — что сапожник без сапог. Сашка! Александр Егорович! А ну иди к деду Ивану!
Сашка, уже ошалевший от внимания, доверчиво пошлепал к механику.
— Смотри, малец, — Кулибин развернул сверток.
Там была небольшая повозка с лошадкой на колесиках Из латуни и дерева, раскрашенная эмалью. Кулибин катнул игрушку навстречу Сашке.
Тот замер, открыв рот. Гости ахнули. Даже княгиня Шуйская поднесла лорнет к глазам.
— Чудо! — выдохнула Маша.
— Благодарю-с, — скромно поклонился Кулибин, но я видел, как он сияет.
А потом, когда совсем стемнело, Кулибин подмигнул мне и махнул рукой подмастерью. Тот завозился с ящиком в дальнем конце сада.
— А теперь — салют! В честь наследника!
Шшшшш… Бах!
В темное небо взвилась огненная змея. Она рассыпалась на высоте снопом разноцветных искр, на мгновение осветив восторженные лица гостей, счастливые глаза Маши и испуганно-восхищенный взгляд Сашки, прижавшегося к матери.
Я стоял, обнимая жену за плечи, смотрел на угасающие огни фейерверка и думал. Думал о том, что этот момент — когда Иван Дмитриевич чокается наливкой с моим отцом, когда Кулибин объясняет какое-то устройство княгине, когда мой сын смеется, глядя в небо, — и есть то, ради чего я готов грызть землю, лить сталь и убивать врагов.
В ворота осторожно заглянул градоначальник, Глеб Иванович Дубинин. Он извинился за опоздание — дела службы — вручил Сашке огромный тульский пряник и быстро влился в компанию, обсуждая с Игорем Савельевичем новые мостовые.
Мир казался прочным. Надежным. Вечным.
Но я знал, что это иллюзия. За забором, в темноте, стояли часовые с заряженными ружьями. Где-то в Варшаве «дядюшка Прохор» уже наверное разворачивал фальшивый чертеж. А на заводе, в промасленном полумраке, ждал своего часа стальной монстр, которого мы спасли от яда.
Я крепче прижал к себе Машу.
— С днем рождения, сын, — прошептал я в темноту. — Расти большим. А мы постараемся, чтобы небо над тобой взрывалось только по праздникам.
* * *
На следующий день хмельной туман праздника рассеялся без следа. Я снова был на заводе.
Охрана на проходной проверяла пропуска так, словно мы входили в Алмазный фонд. Ощупывали, заглядывали в сумки, сверяли лица со списками. Люди Ивана Дмитриевича своё дело знали.
В цеху было тихо и деловито. Никаких «посторонних». Только проверенные мастера — Федор, Илья, Степан — и сам Кулибин, который, казалось, вообще тут жил.
— Цилиндры промыли, — доложил Иван Петрович вместо приветствия. — Манжеты новые поставили. Масло залили. Прокачали систему — воздуха нет. Жмет как надо.
— Отлично, — кивнул я. — Тогда не будем терять времени. Полигон ждет.
Николай Федоров сидел за аппаратом телеграфной станции, словно пианист перед решающим аккордом. Его пальцы подрагивали над ключом.
— Линия чиста, Егор Андреевич, — доложил он, поправляя пенсне. — Подольск ответил, ретранслятор работает. Москва на приеме.
Я кивнул. Момент был исторический, хотя выглядел буднично: просто щелчки в душной комнате.
— Передавай, — сказал я. — «Главнокомандующему графу Каменскому. Орудие готово к полевым испытаниям на предельную дальность. Выезжаем на позицию завтра на рассвете. Полковник Воронцов».
Николай начал отбивать ритм. Точки и тире летели по проводам, обгоняя самых быстрых курьеров. Тик-так-тик… В этом звуке была магия, к которой я, человек двадцать первого века, привык, но здесь она казалась чудом.
Мы ждали ответа минут десять. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, нервно крутил пуговицу на сюртуке. Кулибин, примостившийся на табурете, протирал очки, делая вид, что спокоен, но я видел, как ходит его кадык.
Вдруг аппарат ожил. Лента поползла, выплевывая бумажную змею с корявыми точками и тире.
Николай схватил ленту, расшифровывая на лету.
— «Воронцову», — читал он вслух, и голос его становился торжественным. — «Стоять. Без меня не начинать. Запрещаю… тратить… боезапас… впустую. Выезжаю немедленно со штабом. Ждать на позиции. Каменский».
Я выдохнул. Фельдмаршал клюнул. Он не просто дал добро, он летел сюда сам, чтобы увидеть, на что мы потратили казну Империи.
— Ну, что ж, — я повернулся к Кулибину. — Иван Петрович, готовьте зверя. Нам предстоит ночевка в поле. Фельдмаршал любит точность, но дороги нынче плохие, раньше завтрашнего полудня не поспеет. А мы должны быть там, окопаться и ждать.
* * *
Сборы напоминали похороны великана или подготовку к похищению казны.
Нашу «Царь-дудку» мы укутали в промасленную ткань так тщательно, что даже намека на хищный силуэт не осталось. Только длинный, похожий на бревно ствол торчал вперед, да массивные стальные колеса с грунтозацепами выдавали, что под брезентом не телега с сеном.
Запрягли шестерку битюгов — тех самых, что уже привыкли к тяжести. Охрану Иван Дмитриевич выделил тройную. Казаки ехали в авангарде, «волкодавы» в штатском сидели на повозках с боеприпасами, а с тыла нас прикрывал полувзвод егерей.
Мы выехали из города, глубоко после обеда, стараясь не привлекать лишнего внимания. Путь лежал в Дикое поле — дальний артиллерийский полигон, заброшенный еще при Петре Федоровиче, где можно было стрелять хоть на двадцать верст, не боясь попасть в корову или крестьянскую избу.
Дорога была тяжелой. Обозы вязли, но наша гаубица шла уверенно. Широкие стальные обода с хрустом и чавканьем перемалывали грязь, оставляя за собой след, похожий на след доисторического ящера. Я ехал рядом, слушая, как скрипит упряжь и фыркают кони, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Завтра. Завтра либо триумф, либо позор.
К месту добрались уже в сумерках. Поле было огромным, пустым и продуваемым всеми ветрами. Лес чернел вдалеке зубчатой стеной.
— Распрягай! — скомандовал я. — Орудие на позицию, но ткань не снимать до приезда генерала. Пусть сюрприз будет.
Казаки разбили лагерь чуть в стороне, в низине у ручья. Запылали костры. Запахло кашей и дымком. Но возле самой пушки, стоявшей на пригорке, как одинокий черный идол, остались только мы — я, Кулибин и пара часовых, отвернувшихся лицом в поле.
Мы развели небольшой костерок прямо у лафета. Ночь выдалась зябкой, майское тепло оказалось обманчивым, и от земли тянуло сыростью.
Кулибин сидел на зарядном ящике, накинув на плечи тулуп. Очки его отблескивали в свете пламени, делая глаза невидимыми. Он смотрел на огонь, не мигая, и вид у него был отрешенный, философский.
Я подбросил в костер сушняк. Искры взвились в черное небо, смешиваясь со звездами.
— О чем думаете, Иван Петрович? — тихо спросил я.
Старик помолчал.
— О мостах, Егор Андреевич, — наконец ответил он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Я ведь всю жизнь мечтал построить мост через Неву. Одноарочный. Чтобы летел над водой, как птица, и ни одной опоры в реке. Чтобы льды весной проходили свободно…
Он кивнул в сторону зачехленной громады пушки.
— А построил вот это.
— Это нужно России сейчас больше, чем мост, — возразил я, хотя понимал его горечь.
