— А ну посторонитесь, братцы! — я отодвинул закопченный котелок. — Дело государственной важности.
Я поднес блок разрядника к огню. Не слишком близко, чтобы не перегреть и он не треснул, но достаточно, чтобы ощутить жар.
— Поручик, сюда! Держи! — я сунул ящик в руки Сомову. — Крути его. Равномерно прогревай. Чтобы влага испарилась из каждой щели. И молись, чтобы не подпалил.
Пока Сомов, обжигая пальцы, вертел драгоценный прибор над углями, я лихорадочно соображал.
Высушить мы высушим. На один раз хватит. Отправим телеграмму, Каменский приедет. А потом? Пока мы будем ждать приказа на открытие огня, туман никуда не денется. Железка остынет, снова наберет влагу, и в решающий момент, когда нужно будет корректировать стрельбу, мы останемся глухими и немыми.
Нужно было решение. Здесь и сейчас. Решение из грязи и палок, потому что до заводской лаборатории десять верст по распутице.
— Герметичность… — пробормотал я. — Нам нужно отсечь воздух.
Я огляделся. Казаки, лошади, телеги… Что у нас не боится воды? Что держит влагу?
Взгляд упал на седло, брошенное на дышло телеги. А точнее, на притороченную к нему сумку из грубой, толстой кожи, лоснящейся от жира.
— Чья сума? — спросил я громко.
— Моя, барин, — отозвался усатый вахмистр. — А что, мешает?
— Нужна. Вытряхивай все.
Вахмистр недоуменно крякнул, но спорить не стал. Высыпал на траву кисет, огниво, запасные портянки.
Я схватил сумку. Кожа была старая, дубленая, пропитанная дегтем и гусиным жиром так, что воду она отталкивала, как горячая сковорода.
— Нож!
Мне подали кинжал.
Я, не жалея чужого имущества, вспорол сумку. Вырезал большой, бесформенный лоскут.
— Что вы делаете? — спросил Сомов, не переставая вращать разрядник над огнем. От прибора уже шел легкий парок — влага уходила.
— Строю кожух, поручик. Военно-полевой, влагозащищенный.
Я подошел к столу с инструментами. Взял шило, моток дратвы.
— Неси, готово! — скомандовал я Сомову.
Они прибежали с горячим, сухим прибором.
— Ставь на место. Подключай. Но не включай питание!
Пока солдаты прикручивали провода, я накрыл разрядный узел куском промасленной кожи. Она была грубой, неподатливой, пахла дегтем и потом. Но это было именно то, что нужно.
Я обернул кожу вокруг стоек разрядника, создавая своего рода шалаш. Края плотно примотал дратвой к основанию, затягивая узлы зубами.
— Грубо, — прокомментировал подошедший Кулибин. Он с интересом наблюдал за моими манипуляциями. — Но надежно. Жир воду не пустит.
— Это времянка, Иван Петрович, — ответил я, затягивая последний узел. — В заводских условиях будем делать корпуса из бакелита… тьфу, из керамики или кости, не знаю — придумаем. Уплотним прокладками из гутаперчи. А пока воюем тем, что есть.
Я посмотрел на получившееся уродство. Блестящий латунный прибор теперь напоминал замотанную в грязные тряпки ногу нищего. Но под этой кожей был сухой, теплый воздух.
— Включай, — скомандовал я. — Попробуем.
Сомов, перекрестившись, нажал на ключ.
Внутри кожаного кокона что-то сухо щелкнуло, и тут же раздался знакомый, злой, трескучий звук.
ТРРРРР-АХ!
Звук был чистым. Мощным. Даже сквозь толстую кожу было видно голубоватое свечение. Искра была! Она била четко в зазор, не растекаясь по корпусу.
— Есть контакт! — заорал радист, сидевший с наушниками на голове. — Контрольный сигнал пошел!
Я выдохнул, чувствуя, как дрожат руки — не от холода, а от отхлынувшего адреналина.
— Передавай, — сказал я устало. — «Позиция развернута. Ждем».
Сомов застучал ключом. Морзянка полетела сквозь туман, пробиваясь через сырость благодаря куску старой казацкой сумки.
Кулибин подошел ко мне и протянул фляжку.
— Водка, — сказал он коротко. — Глотните, полковник. А то сейчас сами отсыреете.
Я сделал глоток. Огненная жидкость обожгла горло, разгоняя холод.
— Знаете, Егор Андреевич, — задумчиво произнес старик, глядя на замотанный кожей прибор. — Вы только что открыли еще один закон механики.
— Какой же?
— Закон войны. В лаборатории, в тепле и сухости, любая железка работает. А вот в поле… В поле побеждает не тот, у кого искра ярче, а тот, у кого кожа толще. В прямом смысле.
Я кивнул, вытирая губы тыльной стороной ладони.
— Это называется «защищенное исполнение», Иван Петрович. Оказывается, мало изобрести радио. Надо еще научить его не бояться грязи, воды и солдатских сапог. Нам придется переделывать все корпуса. Сальники, прокладки, герметичные вводы…
— Переделаем, — спокойно кивнул он. — А сейчас идите, умойтесь. Скоро фельдмаршал приедет. И будет очень плохо, если он увидит, что главный конструктор похож на трубочиста, который только что ограбил старьевщика.
Я посмотрел на свои руки — в саже от костра, в дегте от сумки, в царапинах. Потом посмотрел на уродливый кожаный кокон, который спас наши испытания. И усмехнулся.
Пусть смотрит. Пусть видит. Война — это не парад на Царицыном лугу. Война пахнет дегтем, гарью и мокрой кожей. И если наша техника выживет здесь, в этом тумане, то она выживет везде.
* * *
Туман, чуть отступивший благодаря проглянувшему солнцу, всё ещё цеплялся за низины, когда телеграфный ключ под мокрым кожаным чехлом снова ожил.
— «Мишени готовы», — монотонно прочитал Сомов, прижимая наушник к голове. — «Дистанция двенадцать верст. Ветер боковой, порывистый. Ждем указаний».
— Пусть уходят в укрытие, — скомандовал я. — И пусть в заросли залягут так, словно на них медведь идет. Если снаряд отклонится, осколки там косить буду всё живое на сотню шагов.
Я взял панораму, которую мы сняли с орудия на время транспортировки и теперь снова установили на штатное место, и приник к окуляру.
Двенадцать верст.
Это было «где-то там, за горизонтом». Для артиллериста наполеоновской эпохи это была абстракция. Пушки стреляли туда, где врага видно глазом. Картечь — на триста шагов, ядро — на версту, ну, может, на полторы, если поставить единорог на высокий холм и молиться всем святым угодникам.
Но двенадцать верст…
Я крутил маховик наводки, пытаясь поймать в перекрестие то, что построили наши саперы на дальнем конце полигона.
Иван Дмитриевич не стал мелочиться. Он пригнал туда роту солдат с топорами и пилами еще вчера вечером.
В дрожащем мареве воздуха, спрессованном оптикой, я наконец разглядел их труды.
Это были не просто щиты. В поле, среди жухлой прошлогодней травы, стояли ровные, геометрически квадраты. Срубленные из жердей и обшитые досками макеты пехотных каре. Те самые знаменитые французские батальонные каре, о которые разбивалась русская кавалерия под Аустерлицем.
Сейчас роль французов исполняли сосновые чурбаки, одетые в старые мундиры, набитые соломой.
Чуть поодаль, на пригорке, темнел свежий сруб. Настоящий блокгауз, сложенный из бревен в два наката, засыпанный землей. Типичное полевое укрепление, способное выдержать попадание обычного ядра. Ядро бы просто застряло в земле или отскочило от бревен. Наш пироксилиновый фугас должен был превратить его в щепу.
Но всё это было там. В двенадцати верстах. В другом мире.
— Не увидят, — проскрипел рядом Кулибин. Он тоже щурился вдаль, протирая очки краем сюртука.
— Кто не увидит?
— Господа офицеры, — механик кивнул в сторону группы, собравшейся у коновязи. — Для них это — сказки Шехерезады. Они не верят, Егор Андреевич.
Я опустил панораму и посмотрел на нашу «свиту».
Пока мы возились с конденсатом в передатчике и укрывали орудие, на полигон подтянулись зрители. Слух о том, что «сумасшедший полковник» собирается стрелять в «белый свет», разлетелся по гарнизону быстрее телеграфа. Здесь были артиллерийские поручики, прикомандированные к заводу, инженеры, даже несколько пехотных капитанов, чьи роты стояли в оцеплении.
Они держались особняком, поглядывая на нашу зачехленную «Царь-дудку» с вежливым скепсисом, который едва скрывал откровенную насмешку.
