Там, в гуще орешника, идеально замаскированный бурыми ветками и старой ветошью, сидел унтер-офицер. Перед ним на треноге стояла странная, похожая на рога улитки конструкция — стереотруба. Его лицо было скрыто, но руки лежали на ключе полевого передатчика. Рядом, под навесом из рогожи, едва угадывался ящик с батареями.
— Стереоскопическая труба, — пояснил я тихо, пока Каменский рассматривал позицию корректировщика. — Дает объемное изображение и позволяет точнее оценивать дистанцию, чем обычная оптика. Разнесение объективов усиливает пластику рельефа.
— И он видит мишень? — спросил Каменский, выпрямляясь. В его взгляде уже не было скепсиса, только острое, хищное любопытство старого вояки.
— Он видит ее с фланга. Видит недолеты и перелеты, которые отсюда, с фронта, не различить, — ответил я. — А главное — он сообщит нам поправки быстрее, чем осядет пыль от разрыва.
В этот момент кожаный «кокон», укрывавший нашу радиостанцию, ожил.
Зуммер затрещал сухо и отрывисто, словно в коробке бился крупный шмель. Сомов, сидевший на складном табурете, мгновенно окаменел, всматриваясь в ленту бумаги.
Свита шарахнулась. Генералы, привыкшие к грохоту ядер и ржанию коней, смотрели на жужжащий ящик как на дьявольскую шкатулку. Штабс-капитан, поставивший против меня полковое жалование, побледнел и нервно дернул воротник мундира.
— Громко… — пробормотал кто-то из драгун. — Аж жуть берет.
— Тишина! — рявкнул Каменский, не оборачиваясь.
Сомов протянул мне листок. Рука у парня дрожала, но почерк был четким.
— Данные от «Зоркого», ваше благородие!
Я пробежал глазами цифры. Стандартный шифр, который мы утвердили еще вчера.
«Ветер боковой, справа налево, три метра. Дистанция — двенадцать двести».
Три метра в секунду. На такой дистанции это снесет снаряд саженей на двадцать, если не больше. Старая артиллерия промазала бы гарантированно. Мы — нет.
— К орудию! — скомандовал я, чувствуя, как холодное спокойствие вытесняет мандраж.
Я подошел к панораме. Теперь начиналось то, ради чего мы не спали ночами, считая интегралы при свечах.
Обычный пушкарь наводит ствол на цель. Он видит врага, совмещает мушку и целик, и молится на удачу. Я же цели не видел. Передо мной было поле, перелесок, и где-то там, за горизонтом, стояли проклятые щиты.
Я действовал как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом.
Левая рука легла на маховик угломера. Щелк-щелк-щелк.
— Угломер тридцать-ноль-ноль! — выкрикнул я, вводя поправку на ветер и деривацию. — Доворот влево две тысячных!
Старые артиллеристы в свите переглянулись. Для них я нес околесицу. Я крутил прицел, но ствол пушки смотрел совсем не туда, куда смотрел окуляр. Это ломало их картину мира.
— Что он делает? — зашептал толстый генерал. — Он же ствол отводит! Он в лес целится, а не в поле!
— Тс-с, — шикнул на него Каменский. Фельдмаршал стоял, опираясь на трость, и смотрел на мои руки так, словно я показывал фокус с исчезновением кролика.
Правая рука — на маховик вертикальной наводки.
Здесь нужна была ювелирная точность. Пироксилин — зверь мощный, но капризный. Угол возвышения — это альфа и омега.
— Прицел сто двадцать! Уровень!
Я вращал колесо. Тяжелый, многопудовый ствол, повинуясь червячной передаче, медленно полз вверх. Зубья шестерен клацали, выбирая микроскопические люфты.
Пузырек на боковом уровне дрогнул и замер ровно посередине рисок.
Ствол задрался в небо. Не в сторону горизонта, как привыкли видеть при стрельбе прямой наводкой, а именно в небо, под углом, который казался абсурдным для полевой пушки. Словно я собрался сбивать ангелов.
— Готово! — выдохнул я, фиксируя маховики.
Я отошел на шаг, вытирая вспотевшие ладони о брюки. Теперь всё зависело от Кулибина, от качества стали и от Господа Бога.
— Заряжай!
Федор и Илья, стоявшие у зарядного ящика, сработали как единый механизм.
Федор подхватил тяжелый, обтекаемый снаряд. Не шар. Цилиндр с оживальной головной частью. Медный ведущий поясок тускло блеснул на солнце.
Он толкнул снаряд в зияющее жерло казенника. Послышался характерный звук — металл по металлу.
— Досылай!
Илья прибойником с мягким наконечником дослал снаряд до упора, пока поясок не врезался в начало нарезов. Глухой стук подтвердил — «гостинец» на месте.
Теперь заряд.
Никаких совков с порохом. Картуз, туго набитый «макаронами» пироксилина. Он выглядел безобидно — белесый мешочек. Но внутри него спала сила, способная разнести этот полигон в щепки.
Илья аккуратно вложил картуз следом за снарядом.
— Затвор!
Я сам взялся за рукоять.
Вжик. Массивная стальная плита пошла вперед.
Клац. Боевые упоры вошли в пазы.
Поворот рукояти вниз. Сталь намертво сцепилась со сталью. Грибовидный ствол обтюратора прижался к казенному срезу, готовый расплющиться под давлением в две с половиной тысячи атмосфер и не выпустить ни грамма пороховых газов назад, в лицо расчету.
— Готовсь!
Я взял вытяжной шнур. Обычная пеньковая веревка с деревянной бобышкой на конце. Сейчас это была нить судьбы.
Тишина на полигоне стала звенящей. Казалось, замолчали даже птицы. Слышно было только тяжелое дыхание генералов и далекое ржание лошади в обозе.
Штабс-капитан, поставивший против меня, смотрел на ствол расширенными от ужаса глазами. Он понимал: сейчас решится его судьба. Или он богат, или его карьера закончена, а меня ждет триумф.
Я оглядел расчет. Кулибин стоял чуть поодаль, сняв шапку и крестясь мелкими, частыми движениями. Лицо его было серым. Он знал лучше всех, какое давление сейчас зародится в этой трубе. Если мы ошиблись с термообработкой, если в стали есть хоть одна микротрещина — нас просто испарит.
— Наводка проверена! — громко доложил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Откат свободен! Люди в укрытии!
Я повернулся к свите.
— Господа! Уши закрыть ладонями! Рты открыть! Иначе перепонки лопнут! Это не дымный порох, ударная волна будет резкой!
Генералы, повинуясь моему тону, поспешно зажали уши руками, открывая рты, отчего стали похожи на хор удивленных рыб. Даже Каменский, поморщившись, приложил пальцы к ушам.
Я намотал шнур на руку. Почувствовал шершавость пеньки.
Сердце гулко ударило в ребра. Раз. Два. Три.
Вдох.
— Огонь!
Глава 15
Пальцы правой руки, обмотанные пенькой, сжались в кулак. Раз.
Я чувствовал на себе взгляды десятков глаз. Старый фельдмаршал Каменский, щурящийся от яркого света. Штабс-капитан, уже, наверное, мысленно прощающийся с деньгами или, наоборот, предвкушающий триумф. Иван Петрович Кулибин, похожий на изваяние святого, молящегося за грешников.
Два.
В голове промелькнула дурацкая мысль о том, что если ствол сейчас лопнет, то я даже не успею услышать звук. Скорость детонации пироксилина выше скорости звука в металле. Мы просто исчезнем в раскаленном облаке, превратившись в воспоминание.
Три.
Я рванул шнур на себя. Резко. Жестко. Как выдирают больной зуб.
Мир не взорвался.
Штабные офицеры, привыкшие к тягучему, утробному «БУ-У-УМ» дымного пороха, к этому раскатистому грому, от которого дрожит земля и вылетают стекла в версте от батареи, инстинктивно вжали головы в плечи. Они ждали удара молотом по перепонкам. Ждали, что земля подпрыгнет.
Но вместо этого воздух разорвало совершенно другим звуком.
ТРАК!!!
Это было не похоже на пушечный выстрел. Это был сухой, невероятно резкий, хлесткий щелчок. Словно сам Господь Бог взял гигантский пастуший кнут размером с версту и со всей силы стеганул им по натянутому небу.
Звук был коротким, плоским и злым. Он не давил на уши тяжелой ватой, он бил по ним острой иглой. Ударная волна — резкая, концентрированная — ударила в грудь, вышибая воздух из легких, но тут же исчезла, оставив после себя звон в ушах.
Я не зажмурился. Я смотрел.
Я видел, как туша нашего монстра ожила.
