Стук! Снаряд в казеннике.
Тычок прибойником.
Хруст! Картуз с пироксилином следом.
Клац! Затвор закрыт. Рукоять вниз. Упоры в пазах.
— Огонь! — крикнул я, не используя шнур, а кивая наводчику, который дергал спусковой рычаг прямо на лафете (мы предусмотрели и это).
ТРАК!
Ствол скользнул назад, пожирая отдачу, и тут же прыгнул вперед.
— Раз! — крикнул Федор, уже хватая следующий снаряд.
Никакого банника. Никакого «пробанить ствол», чтобы погасить тлеющие остатки старого пороха. Пироксилин сгорал без остатка. Ствол был чист.
Вжик-Клац.
Илья, мокрый от пота, работал как поршень паровой машины.
— Огонь!
ТРАК!
— Два! — считал Кулибин, вцепившись в борт зарядного ящика. Часы в его руке дрожали.
Гильз не было. Выбрасывать было нечего. Только открыть, сунуть, закрыть, дернуть.
Вжик-Клац.
Офицеры перестали дышать. Они видели чудо. Обычная пушка давала выстрел в минуту, если расчет был вымуштрован до звериного состояния. Хорошая пушка — полтора.
Мы делали выстрел каждые десять секунд.
ТРАК!
— Три!
Земля под ногами вздрагивала. Но это была не та нутряная дрожь, что от черного пороха. Это была дрожь туго натянутой струны. Лафет стоял непоколебимо. Колеса вгрызлись в грунт. Ствол ходил туда-сюда, как игла швейной машинки, сшивающая саван для врага.
— Огонь!
ТРАК!
— Четыре!
Дым от сгоревшей смазки начинал слегка щипать глаза, но цель оставалась видимой. Панорама не сбивалась. Наводчик только чуть подкручивал маховики, компенсируя увод ствола от нагрева.
— Последний! Давай!
Илья, рыча от напряжения, вогнал пятый снаряд. Картуз. Затвор.
Удар.
ТРАК!
— Пять! — выдохнул Кулибин. — Стоп машина!
Эхо последнего выстрела еще металось между перелесками, а я уже смотрел на часы.
Пятьдесят восемь секунд.
Пять выстрелов. На двенадцать верст. Меньше чем за минуту.
Это было невозможно. Это противоречило всему, чему учили в артиллерийских академиях. Это ломало тактику, стратегию, саму суть линейного боя. Батарея таких орудий могла за минуту вывалить на голову наступающей колонны тонну стали и взрывчатки. Не ядра, которые убивают двоих-троих. А фугасы, которые разнесут строй в кровавую кашу.
Мы стояли в облаке теплого воздуха, поднимающегося от раскаленного ствола. Краска на казеннике начала пузыриться.
И тут, с опозданием, до нас долетел звук.
Не свист.
БУМ-БУМ-БУМ-БУМ-БУМ.
Пять тяжелых, глухих ударов там, на горизонте. Слитно, раскатисто, как поступь великана. Каждые десять секунд.
А потом над лесом, в той стороне, где стояли мишени, медленно, лениво начали подниматься черные столбы. Земля, дерево, остатки макетов — все это взлетело к небу, чтобы осесть черным прахом.
— Господи Иисусе… — прошептал кто-то из свиты. Генерал, кажется. Тот самый, толстый. Он перекрестился размашистым крестом.
Я посмотрел на Кулибина.
Иван Петрович не смотрел на взрывы. Он подошел к пушке. Снял свои очки, без которых был слеп как крот, и сунул их в карман. А потом, не стесняясь генералов, не стесняясь солдат, обхватил обеими руками еще горячую станину лафета, прижался щекой к теплому, пахнущему окалиной металлу и заплакал.
Его плечи тряслись. Старый механик, мечтавший строить мосты и часы, плакал над самым совершенным своим творением. Он плакал от гордости, потому что мы смогли. И от ужаса, потому что он, как никто другой, понимал, что мы только что выпустили в мир.
— Живая… — бормотал он сквозь слезы. — Работает… Прости нас, Господи… Работает…
Я стоял рядом, чувствуя, как адреналин, державший меня все это утро, уходит, оставляя вместо себя звенящую, свинцовую пустоту. Ноги стали ватными. Руки, все еще сжимавшие хронометр, мелко дрожали.
Я не чувствовал триумфа. Не было желания кричать «Ура» или подбрасывать шапку. Была только страшная усталость человека, который долго держал на плечах небо, а теперь ему разрешили его опустить.
Каменский подошел ко мне. Он положил тяжелую руку мне на плечо. Пальцы сжались жестко, по-отцовски.
— Ты выиграл, полковник, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Не портсигар. Ты выиграл нам время. И шанс.
Он обернулся к застывшей свите. Лицо его снова стало каменным, лицо главнокомандующего.
— Орудие принять на вооружение! — рявкнул он. — Немедленно! Заводу — полный карт-бланш. Любые ресурсы. Любые люди. Если Воронцову понадобится золотая руда для заклепок — дадите золотую.
Он ткнул тростью в сторону дымящихся на горизонте разрывов.
— Мне нужно десять таких батарей. И тогда… тогда мы посмотрим, кто кого будет учить танцевать, мсье Бонапарт.
— Так точно, ваше сиятельство, — ответил я, выпрямляясь. — Десять батарей. Будет исполнено.
Кулибин все еще гладил теплую сталь, а из радиостанции под кожаным чехлом продолжала сыпаться морзянка, отстукивая реквием по старому миру:
«Попадание… Попадание… Цель уничтожена… Уничтожена… Поправки не требуются…»
* * *
— Седлать! — скомандовал Каменский.
Его голос, хриплый после недавнего волнения, прорезал тишину как удар хлыста. Фельдмаршал уже взобрался на своего мощного жеребца, игнорируя помощь ординарцев. Он хотел видеть. Не просто слышать доклады радиста, не просто смотреть в оптику на дым, а потрогать результат руками. Убедиться, что это не морок.
Свита засуетилась. Генералы, кряхтя и ругая ревматизм, полезли в седла. Штабс-капитан, проигравший спор, выглядел так, словно его ведут на эшафот, но покорно влез на своего гнедого.
Я посмотрел на Кулибина. Тот стоял, опираясь на колесо пушки, и вид у него был совершенно измотанный.
— Поедете, Иван Петрович?
— Нет, Егор Андреевич, — он махнул рукой. — Я свое отсмотрел. Я лучше зверя почищу. Ему остыть надо, смазку проверить. Вы езжайте. Расскажете потом.
Я кивнул, вскочил на коня, которого подвел Захар, и мы помчались.
Двенадцать верст — это немало. Даже рысью по раскисшей дороге это полчаса пути. Но Каменский гнал галопом там, где это было возможно, и мы летели за ним, разбрызгивая грязь. Ветер свистел в ушах, выдувая остатки напряжения.
Чем ближе мы подъезжали к цели, тем отчетливее пахло гарью. Не тем сладковатым дымком костра, а едким, химическим запахом пироксилина и жженой земли.
Когда мы выехали из перелеска и перед нами открылась картина поражения, кони всхрапнули и попятились.
Я и сам невольно натянул поводья. Одно дело — рассчитывать фугасное действие на бумаге. Другое — видеть это.
От аккуратных щитов, изображавших пехотные каре, не осталось ничего. В буквальном смысле. Там, где стояли ровные ряды «французов», теперь было месиво из земли, щепок и лоскутов мундирной ткани.
— Матерь Божья… — прошептал кто-то из генералов.
Мы спешились и пошли пешком. Ноги вязли в перепаханной земле.
Шесть воронок. Они легли пугающе кучно — неправильным эллипсом, каждая отстояла от другой не больше чем на десять-пятнадцать метров. Это была не просто стрельба «в ту сторону». Это было накрытие. Тотальное.
Я подошел к краю ближайшей воронки. Она была глубокой, с рваными, оплавленными краями. Глина на дне спеклась в керамику.
— Смотрите, — Каменский поднял с земли какой-то предмет.
Это был ствол старого кремневого ружья, которым вооружили один из манекенов. Стальной прут был завязан узлом. Просто скручен в бараний рог неведомой силой.
— Ударная волна… — прокомментировал я. — Бризантность пироксилина выше, чем у дымного пороха. Он не толкает, он дробит.
Мы двинулись дальше. Блокгауз — наш «неприступный» редут — просто перестал существовать. Два снаряда легли прямо в крышу. Бревна в два наката разлетелись в щепки размером со спичку. Земляную насыпь срубило, словно гигантской лопатой.
Но страшнее всего были деревья.
Лес начинался метрах в пятидесяти за линией мишеней. И сейчас эта опушка выглядела так, словно ее погрыз гигантский бобр-людоед. Сосны были срезаны под корень. Березы стояли ободранные, белые, без единой ветки, нашпигованные стальными осколками.
