В момент выстрела ствол дернулся назад. Но не подпрыгнул, как взбесившаяся кобыла, ломая лафет и дробя колеса. Нет. Он скользнул.
Длинная черная труба пошла назад внутри люльки, словно поршень в цилиндре. Плавное, мощное, маслянистое движение. Я слышал — или мне показалось, что слышал сквозь звон — хищное шипение гидравлики. Тот самый уксус, который мы сливали вчера, сейчас убил бы нас. Но чистое веретенное масло приняло на себя чудовищный удар сотен тонн кинетической энергии. Приняло, сжалось, протиснулось сквозь калиброванные отверстия дросселей, превращая смертоносный откат в безопасное тепло.
Лафет даже не шелохнулся. Широкие стальные колеса с «когтями» лишь чуть глубже вдавились в дерн, сцепившись с землей мертвой хваткой. Никакого подскока. Никакого «козления».
Ствол дошел до крайней задней точки, замер на мгновение, погасив импульс, и тут же, повинуясь пружинам накатника, мягко, с тяжелым сытым клацаньем вернулся на место.
Встало. Как влитое.
— А где⁈.. — раздался чей-то истеричный возглас за спиной.
Это орал толстый генерал. Он отнял руки от ушей и теперь дико вращал глазами, пытаясь разглядеть то, чего не было.
Дыма.
При выстреле из обычной пушки такого калибра полигон мгновенно накрыло бы плотное, густое, жирное облако серо-белого дыма. Оно бы закрыло цель, закрыло солнце, забило бы легкие серной вонью. Канониры кашляли бы, протирая слезящиеся глаза, и ждали бы минуту, пока ветер разгонит эту пелену, чтобы увидеть, куда хоть примерно упало ядро.
Здесь же не было ничего.
Только прозрачное дрожание воздуха у дульного среза. Тепловое марево, похожее на то, что висит над раскаленным асфальтом в жаркий день. Воздух струился, искажая перспективу, словно кто-то плеснул на реальность кипятком.
И маленький, едва заметный плевок сизого, полупрозрачного дымка, который тут же, за секунду, растворился в майском утре, не оставив и следа.
— Куда⁈.. — снова крикнул генерал, шаря глазами по горизонту.
Они не понимали. Они привыкли видеть ядро. Черный мячик, летящий по дуге, который опытный глаз может проследить в полете.
Здесь следить было не за чем.
Наш снаряд покинул ствол на скорости, вдвое превышающей скорость звука.
И только сейчас, с опозданием в долю секунды, до нас дошел звук самого полета.
Вжжжж-И-И-И-У-У-У!..
Это был вой. Жуткий, пронзительный, сверлящий мозг вой, уходящий вертикально вверх, в синеву. Звук разрываемой атмосферы. Снаряд не летел — он вспарывал небо, словно раскаленный нож, устремляясь к цели, стоящей за двенадцать верст.
На полигоне повисла абсолютная, мертвая тишина.
Генералы стояли с открытыми ртами, глядя на чистое небо, где не было ни дымного облака, ни видимой траектории, только затихающий в вышине, леденящий душу свист.
Пушка стояла неподвижно, лишь легкий парок курился от нагретого ствола, да пахло не тухлыми яйцами сгоревшего пороха, а чем-то резко-химическим, кислым — запахом новой войны.
Тишина.
Она навалилась на полигон, плотная и вязкая, как кисель. Исчез злой свист, растворилось эхо сухого хлопка. Осталось только тяжелое дыхание десятков людей и легкий шелест ветра в сухой траве.
Я стоял, глядя на секундную стрелку карманных часов, которые держал в потной ладони.
Десять секунд.
Снаряд сейчас прошел полпути, вращаясь вокруг своей оси, вгрызаясь в воздух стальной головой.
Двадцать секунд.
Генералы начали переглядываться. Я видел, как на лице штабс-капитана, поставившего против меня, проступает неуверенная, жалкая улыбка надежды. «Не долетел», — читалось в его глазах. — «Упал где-то в лесу. Или вообще развалился в воздухе».
— Осечка? — громко шепнул толстый майор. — Или порох сырой? Где разрыв? Где звук?
Тридцать секунд.
Звук отставал. Даже если снаряд уже упал, звук взрыва полз бы к нам обратно почти полминуты. Но нам не нужен был звук. Нам нужна была правда, которая летела быстрее звука.
Тридцать пять.
Каменский не шевелился. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на кожаный кокон радиостанции, словно гипнотизировал змею. Его лицо, серое, пергаментное, казалось маской. Если я ошибся в расчетах… Если «Зоркий» проспал… Если снаряд ушел в «молоко»…
Сорок.
Вдруг кожаный мешок на столе ожил.
ЗЗЗЗ-З-З-Т! ЗЗЗТ! ЗЗЗЗ-ЗЗЗ-Т!
Зуммер забился в истерике. Это был не спокойный доклад о погоде. Это был вопль. Точки и тире сливались в сплошную пулеметную очередь морзянки, захлебываясь, перебивая друг друга. Сомов, до этого сидевший истуканом, дернулся, всматриваясь в бумажную ленту.
— Пиши! — рявкнул я, хотя голос мой сорвался на хрип.
Карандаш радиста плясал по бумаге, ломая грифель.
— «ЕСТЬ!» — заорал Сомов, срывая голос. — «Попадание! Прямое! Центр квадрата!»
Толпа ахнула. Единый выдох, похожий на шум прибоя.
— Дальше! Что дальше⁈ — я подскочил к столу, нависая над радистом.
Зуммер продолжал бесноваться.
— «Макет… макет уничтожен!» — читал Сомов с листа, глотая окончания. — «Щепки… ничего не осталось… Воронка… Господи Иисусе… Воронка две сажени! Две сажени в суглинке!»
Две сажени. Четыре с лишним метра. Мощность пироксилина, помноженная на заглубление фугасного действия. Старый добрый черный порох оставил бы ямку по колено. Мы же вырыли могилу для слона.
Иван Дмитриевич шагнул вперед, но его опередили.
Граф Каменский, забыв о ревматизме, о чинах, о приличиях, рванулся к столу. Он выхватил бумажную ленту из рук ошалевшего Сомова. Его руки дрожали, сминая узкую полоску бумаги.
— Где⁈ — прохрипел фельдмаршал. — Где тут написано? Читай, черт тебя дери! Я не понимаю этих каракулей!
Он сунул ленту мне в лицо.
— Здесь, ваше сиятельство, — я ткнул пальцем в группы точек. — Вот код. «Прямое попадание». Вот: «Уничтожен полностью».
Каменский посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы. Не старческие, слезливые, а злые слезы невероятного, нечеловеческого напряжения, которое отпустило его только сейчас. Он медленно разжал пальцы, и лента, подхваченная ветром, змеей скользнула на мокрую траву.
Он повернулся к орудию.
Наш монстр стоял неподвижно. Пахло горячим маслом. Стальная тварь сделала свое дело. Она плюнула смертью на двенадцать верст и даже не поперхнулась.
Фельдмаршал медленно снял треуголку. Ветер растрепал его седые, редкие волосы.
И тогда случилось то, о чем потом будут шептаться во всех гвардейских казармах от Петербурга до Варшавы.
Главнокомандующий, наместник императора, человек, перед которым дрожали генералы, медленно, низко, в пояс поклонился железной машине.
Это был поклон равного равному. Поклон старого солдата новой силе, которая пришла, чтобы сменить его на поле боя.
— Спасибо, — тихо сказал он, обращаясь не ко мне, не к Кулибину, а к холодному металлу казенника. — Спасибо, матушка. Не подвела.
Тишина на полигоне стала абсолютной. Даже лошади перестали жевать удила.
Каменский выпрямился. Надел шляпу. И посмотрел на меня уже другим взглядом. Жестким, деловым, требовательным.
— Одна ягодка — не лукошко, полковник, — отрывисто бросил он. — Попасть один раз может и дурак. Случайность. Ветер помог. Ангел пулю направил.
Он ударил тростью по голенищу сапога.
— А ну-ка покажи мне, как она в драке себя ведет. Не на параде. Беглым! Пять снарядов! И чтобы без заминки!
Я ждал этого приказа. Мы готовились к нему. Мы тренировались «на сухую» до стертых пальцев, до автоматизма, до состояния, когда руки помнят движения лучше головы.
Я повернулся к расчету. Парни стояли бледные. Они видели поклон фельдмаршала. Они поняли, что сотворили историю.
— Расчет! — гаркнул я так, что связки заныли. — Беглый огонь! Пять снарядов! Темп — максимальный! Поправки прежние! Начали!
Это был балет. Страшный, механический балет смерти.
Илья уже держал снаряд.
Вжик! Рукоять затвора взлетела. Стальная плита отъехала назад, выпуская облачко кислого пара.
