— А?
— Собирайте мастеров. Всех. И «стариков», и молодежь, Федорова. По возвращению всех в сборочный цех. Будет разговор. И боюсь, Иван Петрович, им этот разговор не понравится.
* * *
В цеху гулко отдавались шаги. Людей набилось много — человек двести.
Они стояли, переминались с ноги на ногу, ожидая похвалы. Ждали, что я объявлю о награде за успешные испытания, выкачу бочку вина и раздам серебряные рубли.
Я влез на ящик из-под инструментов.
— Испытания прошли успешно, — громко сказал я. По толпе пробежал одобрительный гул. — Орудие принято на вооружение. Нам заказали восемьдесят штук. Срок — полгода.
Гул мгновенно стих. Тишина стала ватной.
— Это невозможно, барин, — подал голос Василий Петрович, старейший оружейник, мастер «золотой руки». — Мы одну-то всем миром рожали, ночей не спали. А тут — восемьдесят? Да где ж столько мастеров набраться? Каждый ствол — он же как дитя, его выходить надо, притереть…
— Вот именно, — жестко оборвал я его. — Выходить. Притереть. Вы привыкли делать шедевры, Василий Петрович. Штучный товар.
Я спрыгнул с ящика и прошел вдоль верстаков.
— Вы — художники. А мне не нужны художники. Мне нужны ремесленники. Мне нужны машины.
По рядам прошел ропот обиды. Назвать тульского мастера, который гордится своим клеймом, «машиной» — это было оскорбление.
— С завтрашнего дня мы меняем всё, — я повысил голос, перекрывая шум. — Забудьте, как вы работали раньше. Больше никто не будет бегать через весь цех за нужным напильником.
Я достал из кармана хронометр — тяжелый, серебряный, с секундной стрелкой.
— Видите это? Это теперь ваш Бог. Ваш царь и ваш судья. Секунда.
Я развернул большой лист ватмана, приклеенный к доске.
— Мы разбиваем производство. Ты, Василий Петрович, больше не делаешь замки. Ты делаешь только одну операцию: сверлишь отверстие под ось шептала. И всё. Целый день. Сверлишь и передаешь дальше.
— Да я ж с тоски взвою! — возмутился старик, теребя бороду. — Я ж мастер! А вы меня в дятлы записываете? Одну дырку долбить?
— Взвоешь, — согласился я. — Зато сделаешь за смену не два замка, а двести отверстий. А твой сосед нарежет двести резьб. А третий — соберет двести узлов.
Я обвел рукой пространство цеха.
— Здесь, по центру, мы проложим рельсы. Деревянные брусья, обитые железом. По ним пустим тележки. Узел будет ехать к мастеру, а не мастер бегать за узлом. Нам нужен поток. Река из стали. Генри Форд… — я осекся, вспомнив, что это имя им ничего не скажет. — Нам нужен конвейер. Непрерывный цикл.
* * *
Начался ад. Или, как я это называл, «индустриализация».
Первые три дня мы не производили ничего. Мы ломали. Мы выносили верстаки, которые стояли здесь десятилетиями, приросшие к полу стружкой и маслом. Мы долбили пол, укладывая лаги для рельсового пути.
Старые мастера саботировали. Тихо, по-русски, с угрюмым упрямством. Они «теряли» инструмент. Они «забывали» новые инструкции.
Василий Петрович демонстративно сел точить деталь по-старому, любовно оглаживая её бархатным напильником.
Я подошел к нему с хронометром.
— Сколько времени ушло на снятие фаски?
— Да кто ж его считает, барин? — буркнул он. — Глаз должен радоваться. Рука чувствовать.
— Три минуты сорок секунд, — сухо констатировал я. — Из них две минуты ты искал напильник, минуту смотрел на свет, и сорок секунд работал. Встань!
Старик нехотя поднялся.
— Инструмент должен лежать вот так, — я переложил напильники в строгом порядке, справа от тисков. — Заготовка приходит слева. Обработал — положил направо, в лоток. Не крутись. Не ходи. Стоишь, берешь, делаешь, кладешь.
— Да я не марионетка ярмарочная! — взорвался он, швырнув деталь на верстак. — Душа уходит из работы, Егор Андреевич! Душа! Железка мертвая становится!
— А мне и нужна мертвая железка, Василий Петрович! — гаркнул я ему в лицо так, что он отшатнулся. — Мне нужна железка, которая абсолютно одинакова с тысячей других таких же железок! Чтобы солдат на поле боя, когда у него сломается боек, взял другой из ящика и вставил его за секунду! А не подгонял напильником под огнем, поминая твою «душу» и твою матушку!
В цеху повисла тишина.
— Душа будет в другом, — сказал я тише, обращаясь ко всем. — Душа будет в том, что благодаря вашим одинаковым, безликим, мертвым деталям, мы спасем тысячи живых русских душ. Каждая лишняя минута, которую вы тратите на «красоту» — это чья-то смерть там, на границе.
Я поднял хронометр.
— Время пошло. Работаем. А кто не захочет. Я на вас Григория натравлю. Уж кто в стандартизации стал Богом — так это он!
* * *
К концу недели цех изменился до неузнаваемости. Он стал похож на внутренности огромных часов.
По центру тянулись рельсы. По ним, скрипя колесами, катились низкие тележки с заготовками лафетов.
У каждого поста висела технологическая карта — лист бумаги с простым рисунком. «Сверли здесь». «Точи тут». Никаких размышлений. Никакого творчества.
Я ходил между рядами, как надсмотрщик на галерах, только вместо кнута у меня был секундомер.
— Быстрее, — говорил я молодому парню, который затягивал гайки. — Не перехватывай ключ. Крути полным оборотом. Вот так. Выиграл две секунды.
— Не ходи за заготовками! — кричал я на другого. — Логистика! Подносчики должны обеспечить тебя металлом. Эй, Прохор! Почему у токаря пустой лоток? Ты хочешь под трибунал?
Люди выли. Они уставали не физически — они уставали от монотонности. От того, что мозг отключался, а руки делали одно и то же, одно и то же, сотни, тысячи раз за смену.
Но к среде случилось чудо.
Поток пошел.
Сначала с перебоями, с заторами, как река, пробивающая ледяной затор. Тележки скапливались в узких местах, где мастера не успевали. Я тут же перебрасывал туда людей, разбивал одну операцию на две еще более простых.
— Не успеваешь нарезать резьбу? Хорошо. Ты только наживляешь плашку. А он — крутит ворот.
И река потекла быстрее.
В пятницу вечером мы подвели итог.
Иван Дмитриевич, который всё это время наблюдал за мной с галерки второго этажа, спустился вниз. Кулибин стоял рядом с горой готовых затворов. Они лежали в ящике, промасленные, одинаковые, как оловянные солдатики.
— Ну-ка, — Кулибин взял первый попавшийся затвор. Потом взял первый попавшийся ствол из другой кучи.
Щелк.
Затвор вошел в пазы идеально. Без подгонки. Без шабрения. Без мата.
Он взял другой затвор. Тот же результат. Третий.
Старик поднял на меня глаза за толстыми линзами очков.
— Взаимозаменяемость, — произнес он это слово как заклинание. — Полная.
— Сколько? — спросил Иван Дмитриевич.
Я посмотрел в ведомость.
— За неделю мы сделали двенадцать полных комплектов узлов. Раньше на это ушел бы месяц. И это мы только разгоняемся. Притирка людей еще идет.
— Втрое… — прошептал Кулибин. — Производительность выросла втрое. Без новых станков. Просто… просто потому что мы перестали ходить по цеху.
Я спрятал хронометр в карман. Серебряный корпус нагрелся от моей руки.
— Это только начало, — сказал я, чувствуя свинцовую усталость в ногах. — На следующей неделе введем ночную смену. Фонари есть. Конвейер не должен останавливаться. Никогда.
Я посмотрел на лица мастеров. Они были серыми, вымотанными. В их глазах больше не было того гордого блеска творцов. Там была тупая покорность механизма.
Василий Петрович стоял у своего станка, вытирая руки ветошью. Он не смотрел на меня. Он смотрел на гору одинаковых деталей, которые наточил за день.
Я подошел к нему.
— Спасибо, Василий Петрович. Норму перевыполнили.
Он сплюнул в опилки.
— Да подавись ты своей нормой, барин. Железки есть. А души нет. Мертвечину гоним.
Он развернулся и побрел к выходу, шаркая ногами.
Я смотрел ему в спину и понимал, что он прав. Мы убивали ремесло. Мы убивали магию индивидуального мастерства. Мы превращали искусство в статистику.
