Но потом я посмотрел на чертеж двенадцатидюймового снаряда, висевший на стене. И вспомнил воронки на полигоне.
Я готов убить душу ремесла, если это спасет тела моих соотечественников. Пусть нас проклинают мастера, зато матерям будет кого встречать с войны.
— Запускайте вторую линию, — бросил я Кулибину. — И готовьте оснастку для лафетов. С понедельника начинаем клепать колеса. По три пары в день.
Война машин требовала жертв. И первой жертвой стала гордость старых мастеров.
* * *
Мы разогнали реку, но она уперлась в гранитную плотину.
Моя «индустриальная революция» на отдельно взятом заводе дала сбой там, где я меньше всего ожидал. Литейный цех работал без перебоев. Парни на сборке лафетов, превратившиеся в биороботов, оковывали колеса и подгоняли оси с ритмичностью метронома. Парк артиллерийских передков рос на глазах.
Но стволы… Пушечные стволы стали нашим проклятием.
Тигельная сталь, которую нам присылал Строганов для облегченных полевых орудий, — это вам не мягкая, податливая бронза екатерининских времен. Она была вязкой, твердой и злой. Инструмент горел. Чтобы высверлить канал в полутораметровой болванке шесть дюймов в диаметре, уходило бесконечно много времени. Мастер, следивший за работой горизонто-сверлильного станка, потел, матерился, постоянно останавливал привод, чтобы выгрести пуды стружки и охладить бур салом, но работа ползла, как улитка по наждаку. Тяжелая заготовка провисала под собственным весом, сверло уводило в сторону эллипсом. Брак был недопустим — разрыв ствола при выстреле убьет расчет.
На дворе скопилась гора готовых лафетов, похожих на стадо безголовых деревянных зверей. Им не хватало стальных жал.
Я стоял у сверлильного поста, глядя, как бригада в пятеро человек пытается вытянуть заклинивший бур из жерла будущей гаубицы, и чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба. Мы сделали всё. Мы дали металл. Мы дали пар. Но физику не обманешь: чтобы прогрызть дыру в такой толще стали, нужно время. И точность, которой у нас не было.
— Не успеем, — констатировал голос за спиной.
Я обернулся. Иван Петрович Кулибин стоял, опираясь на верстак, и протирал очки. Вид у него был помятый, злой и решительный. Его инженерная гордость страдала сильнее, чем моя административная. Для него каждое испорченное орудие было личным оскорблением.
— Знаю, Иван Петрович, — процедил я. — Нам нужен десяток новых станков. И мастера, которые умеют чувствовать увод сверла. А их нет.
Кулибин нацепил очки на нос и посмотрел на лежащую горизонтально тушу пушки, которую пытались сверлить.
— Дело не в количестве, Егор Андреевич. Дело в принципе. Мы сверлим как дикари. Горизонтально. Ствол тяжелый, он играет, сверло вибрирует, гуляет… Земля тянет их вниз. Мы боремся с тяготением, вместо того чтобы взять его в союзники.
Он вдруг резко развернулся и пошел к выходу из цеха, буркнув на ходу:
— Не ищите меня. Я занят.
— Иван Петрович! — окликнул я его. — Куда вы? У нас плавка через час!
— К черту плавку! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я думать буду! Гравитацию запрягать!
* * *
Он исчез. Заперся в своей личной мастерской — высоком флигеле с разобранной крышей, где он постоянно проводил какие-то опыты. На двери появилась табличка, написанная мелом: «НЕ ВХОДИТЬ! ОПАСНО!».
Два дня я его не видел.
Два дня завод жил в лихорадке. Мы пытались лить больше масла, меняли углы заточки перьевых сверел, пробовали медленную подачу. «Река» встала. Артиллерия не рождалась.
Из «башни» Кулибина доносились странные звуки. Грохот цепей. Скрежет лебедок. Удары кувалды. И полнейшая тишина по ночам, от которой становилось жутко. Подмастерья шептались, что старик строит виселицу для бракоделов.
Утром третьего дня ворота флигеля распахнулись.
Иван Петрович стоял на пороге. Он был страшен. Сюртук в масляных пятнах, седые волосы встали дыбом, глаза красные, как у кролика, но в них горел огонь триумфа.
— Зовите людей, — прохрипел он. — Тащите заготовку. Самую тяжелую. И сверла несите. Новые, каленые.
— Что вы придумали? — спросил я, подходя к нему.
Он отступил в сторону, пропуская меня внутрь.
Посреди высокой мастерской, уходя верхушкой под самые стропила, стояло… Нечто.
Это был станок. Но не лежачий, к каким мы привыкли, а вертикальный. Гравитационная башня. Мощная станина из дубовых брусьев, окованных железом, устремлялась вверх на две сажени.
— Мы всё делали неправильно, — бормотал Кулибин, любовно поглаживая направляющие. — Мы крутили сверло, зажав ствол. А его нужно подвесить. Сама природа выравнивает вертикаль. Масса любит падать строго вниз.
Он ткнул пальцем в центр конструкции, где висели мощные цепные захваты.
— Так вот, мы подвесим ствол, Егор Андреевич. Вертикально. И будем крутить его. Саму пушку. Раскрутим её, как волчок. Гироскопический эффект и сила тяжести не дадут ей вихлять. Она сама себя выпрямит.
— Вертикальное сверление вращением детали… — прошептал я. Это было смело.
Мастера притащили заготовки. Их зажали в специальные крепления.
— Пробуем, — сказал Кулибин с такой уверенностью, что все сомнения отпадали сами собой.
Ствол вращался, идеально отцентрованный собственной тяжестью.
— Пошла подача! — Кулибин кивнул двум подмастерьям. — Плавно! Вместе! Гравитационный прижим!
Парни начали вращать штурвалы. Нижнее сверло начало опускаться под собственным весом, контролируемым противовесом.
Ссссссссс-кххххх!
Звук врезания стали в сталь был ужасен. Полетели брызги масла. Длинная, витая стружка посыпалась вниз, в яму, и полетела веером.
Мы стояли, замерев. Я смотрел на Кулибина. Его лицо покрылось бисером пота. Он не мигая смотрел в центр вращающегося монолита, туда, где в недра металла вгрызалось сверло.
— Масла! Больше масла в канал! — орал он.
Скорость проходки была дикой. Сверла не дрожали — их держала центробежная сила вращающейся массы и неумолимая вертикаль гравитации. Стружку вымывало маслом и выкидывало вращением.
Прошло двадцать минут. Обычно на проход пушки уходило полдня.
Это был момент истины. Я невольно задержал дыхание.
Гудение изменилось. Стало выше.
И вдруг…
Пшшшш…
Машина продолжала крутить, вращая ствол, но патрон сверла уперся в дуло и характерного скрежета резания больше не было.
Кулибин мгновенно рванул рычаг, отключая привод.
— Стоп! Разводи! Тормоз!
Тяжелый ствол, теряя инерцию, замедлял ход.
В мастерской повисла звенящая тишина. Пахло горячим металлом и победой.
Кулибин подскочил к станку.
— Снимай! Живо!
Рабочие опустили горячую заготовку на пол.
— Свет! — скомандовал старик.
Он поднес лампу и заглянул в дуло.
Долго смотрел. Василий Петрович вытянул шею, пытаясь разглядеть выражение лица изобретателя.
Наконец Кулибин медленно поднял голову. На его изможденном, перемазанном сажей лице расплылась широкая, безумная улыбка.
— Смотрите, — хрипло сказал он.
Я опустился на колено перед пушкой. Заглянул внутрь.
Внутри был идеальный, зеркальный тоннель. Ровный, как луч света.
— Двадцать минут… — пробормотал я, поднимаясь. — Мы высверлили полевое орудие за двадцать минут.
Я посмотрел на Кулибина. Старик едва стоял на ногах от усталости, но глаза его сияли.
— Вы построили гравитационный конвейер, Иван Петрович, — сказал я. — Теперь артиллерия потечет рекой.
Он лишь устало улыбнулся.
Глава 17
Сверлильная башня Кулибина ревела как голодный дракон, пожирая стальные заготовки одну за другой. Гравитация и инерция делали то, с чем не справлялись десятки мастеров: они выравнивали вертикаль, превращая грубые поковки в идеальные зеркальные цилиндры. Звук этот, пронзительный скрежет металла о металл, стал теперь гимном нашего завода. Но если железо мы победили, то главная проблема оставалась прежней. Пушка не стреляет сама. Ей нужны люди.
