Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник

Я стоял в кабинете Ивана Дмитриевича в здании городской управы. Окна выходили на площадь, где маршировал гарнизонный полк, поднимая тучи пыли. Солдаты тянули носок, чеканили шаг, выглядели браво.

— Красиво идут, — заметил я, не оборачиваясь. — Только для моей артиллерии они бесполезны.

Иван Дмитриевич сидел за столом, просматривая списки рекрутов. Он поднял на меня усталый взгляд.

— Вы становитесь привередливым, Егор Андреевич. Каменский дал вам карт-бланш, и я уже выгреб из гарнизона всех, кто отличает право от лево без сена и соломы на ногах. Крепкие мужики, исполнительные. Чего вам еще?

— Мне не нужны «крепкие мужики», — я отошел от окна и сел напротив него. — Иван Дмитриевич, поймите. Старая пушка — это дубина. Там нужно затолкать ядро, навести примерно в ту сторону и поднести фитиль. Моя гаубица — это скрипка. Или, если хотите, сложный станок. Там угломеры, там таблицы поправок, там баллистика.

Я наклонился вперед, понизив голос.

— Если я поставлю к прицелу неграмотного крестьянина, он будет крутить маховики наугад. А если он ошибется на одну тысячную? Куда улетит снаряд? Мне нужны люди, которые умеют читать. И считать.

Иван Дмитриевич откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы.

— Читать и считать… В армии, где грамотных — один офицер на роту, да и то, если повезет. Вы просите невозможного. Офицеров я вам столько не дам, их и в линии не хватает.

— Мне не нужны дворяне, — отрезал я. — С дворянами одни проблемы: гонор, «честь мундира», споры о том, кто знатнее. Мне нужен средний класс. Интеллектуальный пролетариат, если позволите.

— Кто-кто? — переспросил он, подняв бровь.

— Семинаристы, — начал я загибать пальцы. — Недоучившиеся попы. Они знают латынь, значит, голова варит, и дисциплина у них железная. Разорившиеся мелкие чиновники, писцы из коллегий, которых выгнали за пьянство или дерзость. Поповичи. Мещане, которых отец учил счетоводству. Технари-самоучки.

— Сброд, — констатировал Иван Дмитриевич. — Шпана и неудачники.

— Нет. Материал. Они умные, но жизнь их побила. Они злые и голодные. Дайте им паек, жалованье и красивую форму — и они будут грызть гранит науки зубами. Мне нужны мозги, Иван Дмитриевич. Железо у меня есть.

Чиновник помолчал, раздумывая. Потом потянул к себе чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Семинаристы, говорите… Ну что ж. Есть у меня на примете пара десятков таких «философов», что сейчас по кабакам ошиваются. И писцов найдем. Только учтите, Егор Андреевич: муштровать их вам придется самому. Я вам пришлю людей, а уж делать из них артиллеристов — ваша забота.

— Договорились. И еще одно. Тягачи.

— Опять? — вздохнул он. — Мы же реквизировали всех битюгов в округе.

— Лошади есть. Повозок нет. Те, что есть — развалятся под весом боекомплекта. Ящик со снарядами весит как чугунный мост. Если ось лопнет на марше, батарея встанет. Мне нужен отдельный цех. Будем делать свои фуры. На тех же стальных колесах, что и пушки. С рессорами.

Иван Дмитриевич покачал головой, но в глазах его мелькнуло уважение.

— Вы строите отдельную армию внутри армии, полковник.

— Я строю систему, — поправил я его. — Пушка без снарядов — кусок железа. Снаряды без подвоза — груз. А подвоз без дорог — утопия. Мы должны возить дорогу с собой.

Следующая неделя прошла в дыму, но на этот раз — в кузнечном. Мы перепрофилировали старый сарай на окраине заводской территории под сборку тягачей.

Я лично чертил эскизы. Никаких изящных изгибов, только брутальная функциональность. Рама из швеллера (пришлось научить кузнецов гнуть п-образный профиль), мощные оси из той же стали, что шла на лафеты. И колеса. Те самые, широкие, с «елкой» грунтозацепов.

— Тяжело ведь, барин, — кряхтел Илья, ворочая здоровенную ось. — Коням пупы надрывать.

— Зато не увязнет, — парировал я. — Лучше медленно ехать, чем просто стоять в грязи по ступицу.

Настоящих подшипников качения мы пока делать не могли — не та точность шариков. Но я внедрил бронзовые втулки скольжения с маслёнками.

— Смазывать! — орал я на подмастерьев, которые собирали ступицы. — Каждые сто верст! Масло должно быть там всегда! Сухая ось — это трибунал!

Параллельно шла «людская плавка». Иван Дмитриевич сдержал слово. На плац перед казармами согнали пеструю толпу. Тут были и долгополые семинаристы с жидкими бороденками, и помятые мужички в засаленных сюртуках с чернильными пятнами на пальцах, и какие-то отчаянные головы с бегающими глазами.

Я вышел к ним в парадном мундире, с Николаем Федоровым по правую руку и старым вахмистром по левую.

— Слушать сюда! — гаркнул я. — Вы здесь не для того, чтобы маршировать. Хотя и этому вас научат. Вы здесь, чтобы стать элитой. Богами войны.

Они смотрели недоверчиво.

— Видите вон ту трубу? — я указал на заводскую вышку. — Для вас это теперь храм. Кто выучит баллистику — получит унтер-офицерские лычки и жалованье, о котором вы в своих канцеляриях и не мечтали. Кто будет лениться — пойдет обратно чистить конюшни. Выбор за вами.

Николай начал занятия. Он учил их тригонометрии на пальцах. Рисовал треугольники на песке, объяснял, что такое синус и зачем нужна поправка на ветер. Я видел, как у бывших семинаристов загорались глаза. Им, привыкшим к зубрежке скучных текстов, вдруг открылась магия прикладной математики.

Темп на заводе стал бешеным. Конвейер, который мы запустили с такой болью, теперь работал как часы. Тележки катились по рельсам, узлы собирались, стволы сверлились.

Но я не мог успокоиться. Я стал параноиком.

Каждое утро начиналось с «приемки». Я ввел правило, от которого выли мастера, но которое спасло нас от брака. Личное клеймо.

— Ты, Степан, — говорил я сборщику затворов. — Твое клеймо — молоток. Ты ставишь его на каждый собранный узел. Если затвор заклинит на полигоне — я найду клеймо. И я буду знать, кто виноват.

— Так ведь железо может подвести… — пытался спорить Степан.

— Если железо — спрошу с литейщика. А если сборка, заусенец или стружка забытая — спрошу с тебя. Головой отвечаешь.

И это работало. Страх ответственности, смешанный с гордостью за личный знак, творил чудеса. Люди стали проверять друг друга. «Эй, Митька, ты фаску криво снял, переделай, а то барин увидит — шкуру спустит!»

К концу месяца заводской двор преобразился. Раньше там была грязь и хаос. Теперь там, выстроившись, как на параде, стояли они.

Восемь монстров.

Первая батарея.

Они сверкали свежей защитной краской — мы не стали красить их в зеленый, я настоял на серо-буром, под цвет осенней грязи. Низкие хищные силуэты, длинные стволы, массивные щиты. Рядом с каждым орудием стоял его тягач — угловатый, мощный зарядный ящик на стальном ходу.

Я вышел во двор на закате. Рабочие, уже закончившие смену, не расходились. Они стояли вдоль стен, курили и смотрели на творение своих рук. В их взглядах больше не было той тупой усталости, что в начале месяца. Была гордость. Суровая, мужская гордость. «Это мы сделали».

Кулибин подошел ко мне, вытирая руки неизменной ветошью.

— Красавицы, — тихо сказал он. — Жуткие, но красавицы.

— Восемь штук, — я выдохнул, чувствуя, как отпускает пружина внутри. — Полный комплект. С зипами, с инструментом, с двойным боекомплектом.

Лес молчал. Это было неестественное, подозрительное молчание для места, где расквартировано три сотни здоровых мужиков. В обычном армейском лагере воздух всегда дрожит от окриков унтеров, топота сапог, ржания лошадей и звона котелков. Там всегда кто-то марширует, кто-то чистит ружье кирпичом, а кто-то получает в зубы за нерадивость.

Здесь же, в двадцати верстах от Тулы, за тройным оцеплением «волкодавов» Ивана Дмитриевича, стояла тишина, прерываемая лишь скрипом мела по грифельной доске и сухим щелканьем затворов.

Я шел по тропинке между палатками, заложив руки за спину. На мне не было парадного мундира, только простой сюртук и сапоги, покрытые дорожной пылью. Здесь не перед кем было красоваться. Здесь мы не растили гвардейцев для паркета. Здесь мы ковали убийц-математиков.