Я шел мимо учебных мест, стараясь не мешать.
Вот сидит группа у второго орудия. Вчера они путались в таблицах стрельбы, а сегодня рыжий попович, тот самый, что первым ответил про деривацию, что-то жарко доказывает поручику артиллерии. И поручик — родовитый дворянин, который еще месяц назад и не посмотрел бы в сторону «подлого сословия» — слушает. Слушает внимательно, кивает, и они вместе водят пальцами по пыльному лафету, где мелом начерчена схема траектории.
Барьеры рушились. Здесь, в лесу, стерлась грань между «благородием» и «сиволапым». Остались только те, кто умеет считать, и те, кто учится. Общая тайна — тайна обладания силой, способной стереть город, — спаяла их крепче, чем любой устав.
Я остановился у четвертого орудия. Там шла проверка прицелов.
У панорамы возился немолодой уже солдат. Кряжистый, с обветренным темным лицом и глазами-щелками, в которых затаилась вековая таежная хитринка. Кажется, его звали Ефим. В списках значилось, что он из сибирских охотников, промышлял соболя, пока его не забрили в рекруты за какую-то нелепую провинность.
Он крутил маховик горизонтальной наводки, то и дело отрываясь от окуляра и делая какие-то пометки угольком на деревянной дощечке.
— Что, Ефим, не сходится? — спросил я, подходя ближе.
Солдат вздрогнул, вытянулся было во фрунт, но я махнул рукой.
— Вольно. Показывай, что ты там колдуешь.
Ефим помялся, стиснув шапку в кулаке.
— Да всё сходится, ваше благородие. Стекло чистое, вертит исправно. Только… — он замолчал, подбирая слова.
— Что «только»? Говори как есть. За мысль не наказываю.
— Неудобно, барин. — Ефим, наконец, решился. — Вот гляжу я в трубу. Вижу крест. Вертикаль да горизонталь, как говорит Николай. Если француз стоит, как пень — любо-дорого. Навел перекрестие, накрутил верньеры — и бей.
Он посмотрел на меня исподлобья.
— А ну как побежит? Кавалерия, скажем. Или пушки ихние конные переезжать начнут. Олень, он ведь на месте не стоит, покуда ты в него целишь.
— И что ты предлагаешь? Мы учим рассчитывать упреждение.
— Упреждение — это в уме, — Ефим постучал себя по лбу узловатым пальцем. — Пока посчитаешь, пока маховик крутанешь — ускакал француз. А глаз… глаз он за метку цепляется.
Он протянул мне свою дощечку. На ней углем был нарисован круг — поле зрения прицела. И перекрестие. Но не простое.
На горизонтальной линии Ефим пририсовал маленькие, аккуратные засечки. Штрихи.
— Вот, гляньте. Ежели я знаю, что конь скачет, скажем, во весь опор поперек поля… Я не центром креста его ловлю. Я его ловлю вот на эту риску. Первую или вторую, смотря как далеко.
Я взял дощечку. Руки, держащие дерево, чуть дрогнули.
Это была баллистическая сетка. Примитивная, интуитивная, рожденная не в конструкторском бюро, а в голове сибирского мужика, который всю жизнь бил белку в глаз.
Штрихи боковой поправки. То, до чего дойдут немецкие оптики лет через тридцать-сорок. А мы тут, в лесу под Тулой, изобретаем это прямо на коленке.
— Ты хочешь сказать, — медленно произнес я, — что нам нужно нанести на стекло дополнительные деления? Для стрельбы по движущимся целям без вращения маховиков?
— Так точно, — кивнул Ефим, осмелев. Если здесь такие рисочки будут… Я любую карету на ходу разнесу, только дайте снаряд.
Я посмотрел на него. В его глазах не было подобострастия. В них был интерес мастера, который видит хороший инструмент и знает, как сделать его идеальным.
Меня накрыло волной чистого, незамутненного восторга.
— Ты гений, Ефим, — выдохнул я.
Мужик растерянно заморгал, не зная, как реагировать на такое слово.
— Ай да сибиряк… Николай! — крикнул я, оборачиваясь к навесу, где Федоров мучил своих «апостолов». — Николай, иди сюда! Бегом!
Федоров подбежал, на ходу поправляя очки.
— Что случилось, Егор Андреевич?
— Смотри, — я сунул ему под нос дощечку Ефима. — Смотри, что наш охотник придумал. Это же дальномерная шкала и шкала упреждений в одном флаконе!
Николай вгляделся в рисунок. Его брови поползли вверх.
— Позвольте… Если мы знаем угловую скорость цели и дистанцию… Мы можем рассчитать шаг этих штрихов. И тогда наводчику не нужно вводить боковую поправку маховиком! Он просто выбирает нужный штрих!
— Именно! — я хлопнул Ефима по плечу так, что тот пошатнулся. — Твоя идея, брат, стоит дороже золота. Николай, сегодня же вечером садись считать. Нам нужны угловые величины для идущей пехоты, рысящей кавалерии и скачущей во весь опор.
— Но как мы нанесем это на стекло? — засомневался Федоров. — Панорамы уже собраны, герметичны…
— Разберем! — отрезал я. — Отправим в оптический цех. Пусть гравируют. С алмазной точностью. Это даст нам преимущество в скорости наводки в разы. В разы, Николай!
Ефим стоял, красный как рак, теребя пуговицу на мундире.
— Ефим, — сказал я, глядя ему в глаза. — Подойди к каптенармусу. Скажи, я приказал выдать тебе двойную порцию вина и рубль серебром. И нашивки ефрейтора пришей. Заслужил.
— Рад стараться, ваше благородие! — гаркнул он, расплываясь в улыбке, в которой не хватало переднего зуба.
Я шел дальше по лагерю, и это чувство — чувство правильности происходящего — только крепло.
Глава 18
Дождь барабанил по стеклам моей конторы с унылой настойчивостью, словно пытаясь смыть копоть, которой пропитался воздух вокруг завода. Я сидел за столом, заваленным накладными, и в сотый раз пересчитывал запасы селитры. Цифры сходились, но радости это не приносило. Склад ломился от готовой продукции, конвейер работал, люди валились с ног, но давали план.
Мы были готовы. Но готовность — понятие растяжимое.
Дверь отворилась без стука. Резко, по-хозяйски. Я поднял голову, готовясь отчитать наглеца, но слова застряли в горле.
На пороге стояла Надежда Андреевна Дурова.
Обычно её появление напоминало вихрь. Звон шпор, бравые выкрики, запах дорогого табака и кожи, вечные шуточки про гусар и девиц. Она любила эпатировать, любила играть свою роль кавалерист-девицы с таким блеском, что даже закоренелые солдафоны расплывались в улыбках.
Но сегодня передо мной стоял другой человек.
Её уланский мундир был покрыт дорожной пылью, превратившейся под дождем в серую грязь. Эполеты промокли и обвисли. Лицо, обычно румяное и живое, казалось высеченным из камня, под глазами залегли темные тени, говорившие о бессонных ночах в седле.
Она молча прошла к столу, стянула мокрые перчатки и бросила их на мои накладные. Тяжелый, глухой звук мокрой кожи о бумагу прозвучал в тишине кабинета как похоронный набат.
— Надежда Андреевна? — я встал. — Что случилось? Чай? Или чего покрепче?
— Водки, — хрипло сказала она. — И не спрашивай, Егор Андреевич, почему я врываюсь как тать в ночи.
Я достал графин и два стакана. Налил ей треть. Она выпила залпом, не морщась, словно воду. Вытерла губы тыльной стороной ладони и тяжело опустилась на стул.
— Плохо дело, полковник, — сказала она, глядя куда-то сквозь меня. — Я из Главного штаба. Летела… летела, загнав трех лошадей. Думала, успею предупредить, обрадовать… А обрадовать нечем.
У меня похолодело внутри.
— Что? — спросил я тихо. — Француз перешел Неман? Война?
Дурова криво усмехнулась.
— Если бы. С французом всё ясно. Он враг, он идет на нас, его надо бить. Тут всё просто и честно. Беда, Егор Андреевич, не на границе. Беда в Петербурге.
Она полезла за пазуху и достала пакет, запечатанный сургучом. Не вскрывая, бросила его на стол.
— Знаешь, что там? Приказ. Секретный. Для командующих армиями.
— О принятии на вооружение? О формировании артиллерийских бригад нового строя? — с надеждой спросил я, хотя сердце уже предчувствовало неладное.
— О формировании резервов, — отрезала она. — Глубоких резервов. Твои «чудо-пушки», Егор, велено складировать. В тылу. В Нижнем Новгороде, в Казани… Где угодно, только не на западной границе.
