Я сел. Ноги вдруг стали ватными.
— Как… в тылу? — переспросил я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Каменский же видел! Он же сам стрелял! Он доклад писал императрице! Десять верст! Пять выстрелов в минуту! Это же молот, которым мы должны встретить Наполеона!
— Каменский писал, — кивнула Дурова. — Старик был в восторге. Но Каменский — это полевой генерал. А в Петербурге сидит военный министр. Барклай-де-Толли.
Она произнесла это имя с уважением, но и с горечью.
— Михаил Богданович — человек умный. Осторожный. Слишком осторожный. Он прочитал доклад. Он выслушал генералов свиты. Тех самых, что жались по углам на твоем полигоне.
— И что?
— И решил, что всё это — блажь. — Дурова сжала кулаки. — Он считает твои пушки ненадежными игрушками. «Механизм слишком сложен», — говорят они. — «Пружины лопнут на морозе. Гидравлика вытечет. Пироксилин отсыреет».
Она передразнила скрипучий голос штабного бюрократа:
— «Войну выигрывает солдатский штык и проверенный единорог. А эти ваши скорострелки… Зачем тратить порох, если не видишь врага в лицо? А ну как заклинит в решающий момент? Нет, батенька, рисковать армией ради прожектов мы не можем».
Я ударил кулаком по столу. Графин звякнул.
— Идиоты… — выдохнул я. — Они хоть понимают, что мы делаем? Мы даем им возможность уничтожать колонны врага еще до того, как те развернутся в боевой порядок! Мы даем им дальнобойную руку!
— Они боятся этой руки, Егор, — тихо сказала Надежда Андреевна. — В штабе шепчутся. Твои снаряды… Они называют их «дьявольским зельем».
— Что⁈
— Пироксилин. Старики крестятся, когда слышат о его мощи. «Бездымный огонь — это от лукавого», — говорят они. Верят слухам, что эти снаряды могут взорваться сами по себе, прямо в ящиках. Что от тряски на дорогах они детонируют и уничтожат свои же обозы.
Она посмотрела мне в глаза. Взгляд её был полон боли.
— Партия осторожных победила, Егор. Они боятся твоей техники больше, чем Великой Армии. Бюрократическая машина Империи оказалась крепче любой брони. Они решили: пусть лучше мы встретим врага старым, добрым чугуном, зато по уставу. А твои батареи… «Пусть постоят в резерве. Сгодятся, если совсем прижмет».
— Если совсем прижмет — будет поздно! — заорал я, вскакивая и начиная мерить шагами кабинет. — Наполеон не даст нам второго шанса! Он идет катком! Если мы не сломаем ему хребет в первом же сражении, если мы позволим ему маневрировать…
Я остановился у окна. Черная влажная темнота смотрела на меня пустыми глазницами.
Я знал историю. Ту, настоящую, из моего мира. Я знал про отступление. Про горящую Москву. Про Бородино, где русская армия умылась кровью, пытаясь остановить этот каток старым добрым чугуном и штыком. Я делал всё это — рвал жилы, ломал мастеров, строил заводы — только ради одного. Чтобы не допустить этого. Чтобы встретить их огнем на границе. Чтобы сжечь их гвардию еще на подступах.
А теперь мне говорят: «Поставь в сарай. Вдруг пригодится».
— Страшнее врага внешнего только дурак внутренний, — пробормотал я.
— Барклай не дурак, — возразила Дурова. — Он стратег. Он верит в тактику выжженной земли и затягивания врага вглубь. Он не верит в чудо-оружие. Для него война — это математика потерь, а не триумф техники.
— Его математика устарела на сто лет.
Я вернулся к столу и посмотрел на приказ.
— Значит, резерв? Глубокий тыл?
— Да. Предписано отправить готовые батареи под охраной в Нижний. Якобы для доукомплектования и дальнейших испытаний.
Дурова помолчала, крутя в руках пустой стакан.
— Есть еще кое-что, Егор. Хуже.
— Куда уж хуже?
— Финансирование. Приказ подразумевает сокращение расходов на «экспериментальные образцы». Каменский дал тебе карт-бланш, но казначейство подчиняется Петербургу. Говорят, что деньги нужны на сукно, на фураж, на ремонт крепостей. Твой завод… его могут перевести на отливку обычных ядер.
У меня потемнело в глазах.
Все наши станки. Башня Кулибина. Оптика. Химическое производство. Тигельная сталь. Всё это пустить под нож, чтобы лить кривые чугунные шары, которыми стреляли еще при Петре Первом?
— Нет, — сказал я твердо. — Не бывать этому.
Дурова подняла голову.
— Приказ подписан, Егор. Ты военный человек теперь. Пусть и формально. Ты знаешь, что такое субординация. Бунт?
— Саботаж, — поправил я её. — Итальянская забастовка. Называй как хочешь.
Я снова налил водки, на этот раз себе. Выпил. Огонь прошелся по пищеводу, немного прочищая мозги.
— Я не отдам батареи в Нижний. Найду причину. Скажу, что обнаружен дефект в лафетах. Что сталь в осях требует замены. Что оптика мутнеет от влаги и требует переполировки. Придумаю тысячу причин, чтобы задержать отправку.
— Это опасно, — прищурилась Надежда Андреевна. — Тебя могут обвинить в растрате или вредительстве. Тайная канцелярия…
— Иван Дмитриевич прикроет, — перебил я. — Он знает ставку. Он видел нациста из будущего. Он понимает, что мы воюем не просто с французами, а со временем.
Я подошел к карте, висевшей на стене. Карта западных губерний.
— Надежда Андреевна, вы вернетесь в штаб?
— Завтра на рассвете. Как только лошадь найду свежую.
— Возьмите моего вороного. Слушайте меня внимательно. Мне нужно время. Месяц, два. Я буду тянуть резину здесь. Ваша задача — шептать. Кому надо и как надо. В уши молодым генералам, таким как Кутайсов. Тем, кто жаждет славы, а не спокойной старости. Расскажите им, что Барклай хочет украсть у них победу, спрятав лучшее оружие. Разозлите их.
Дурова медленно улыбнулась. Улыбка вышла хищной, волчьей.
— Интриги? Я думала, ты выше этого, инженер.
— Я менеджер, Надежда Андреевна. А менеджмент — это искусство управления ресурсами в условиях ограниченных возможностей. И если мой ресурс — это тщеславие генералов, я буду его пользовать.
Я посмотрел на запечатанный пакет.
— Пусть они боятся «чертова зелья». Пусть строчат приказы. Но когда Наполеон перейдет Неман, мои пушки будут стоять не в Нижнем Новгороде. Я найду способ доставить их туда, где они нужны. Даже если мне придется тащить их на собственном горбу.
Дурова встала, одернула мундир. К ней вернулась капля той бесшабашной энергии, которую я знал.
— Черт с тобой, Воронцов. Ты сумасшедший. Но мне это нравится. Я сделаю, что смогу. В штабе тоже не все молятся на Барклая. Найдется пара горячих голов.
Она надела мокрую треуголку.
— Только смотри, не переиграй. Бюрократия — зверь страшный. Она не кусает, она душит. Бумагой и чернилами.
— У меня есть противоядие, — мрачно усмехнулся я. — Пироксилин. Он отлично справляется с бумагой.
— Постойте, — я шагнул к двери, преграждая Дуровой путь. — Еще не всё.
Надежда Андреевна остановилась, взявшись за ручку. Вода с полей треуголки капала на паркет, оставляя темные кляксы.
— Чего ещё, Воронцов? Я и так везу в седельных сумках достаточно крамолы, чтобы меня разжаловали в рядовые.
— Рапорты — это бумага. Бумага, Надежда Андреевна, горит, теряется и идет на самокрутки денщикам.
Я вернулся к столу, открыл сейф — массивный, тульский, с хитрым замком, который мы сделали с Савелием Кузьмичом, — и достал оттуда тонкую папку. В ней не было официальных сухих отчетов на гербовых бланках. Там лежали схемы. Фотографии бы многое объяснили, но их у меня не было. Зато были зарисовки художника, которого я тайно возил на полигон. Детальные, страшные рисунки воронок, разорванных макетов, перекрученных стволов. И мои личные расчеты по логистике и тактике.
— Возьмите это, — я протянул ей папку. — Здесь не для Барклая. И не для интендантов. Это — для тех, у кого кровь в жилах, а не чернила.
Дурова взвесила папку в руке.
— Для кого?
— Вы знаете их лучше меня. Для молодых генералов. Для бешеных полковников, которые спят и видят, как бы не дать французу дойти до Смоленска. Для Кутайсова, для Ермолова… Найдите уши, которые готовы слушать не устав, а здравый смысл.
