Я подошел к ней вплотную, глядя прямо в усталые глаза.
— Я понимаю, Надежда Андреевна. Всю армию нам не переубедить. Машину бюрократии лбом не прошибить, только шею свернем. Они хотят засунуть нас в резерв? Ладно. Пусть восемьдесят стволов гниют в Нижнем. Черт с ними. Временно.
— Ты сдаешься? — удивилась она.
— Я торгуюсь. Убедите их на малое. Выпросите, выгрызите, вымолите разрешение отправить на фронт одну батарею. Одну, Надежда Андреевна! Восемь стволов. Экспериментальную. Скажите им: «Пусть попробуют в деле, под присмотром штабных, чтобы убедиться в никчемности игрушки». Сыграйте на их скепсисе. Пусть думают, что отправляют нас на позор, на провал.
Дурова криво усмехнулась, пряча папку под мундир, поближе к сердцу.
— Хитро. «Дайте нам шанс обосраться», так? На это они могут клюнуть. Злорадство — сильный двигатель в штабе.
— Именно. Мне нужно только одно — оказаться на линии огня. Когда начнется замес, когда попрут колонны Наполеона, никто не будет смотреть на предписания министерства. Там будет работать только одно правило: если оно стреляет и убивает — тащи его сюда. Мне нужен прецедент. Первая кровь. А дальше армия сама затребует остальные пушки, и никакой Барклай их не удержит.
Она застегнула мокрый мундир на все пуговицы. Поправила перевязь.
— Я сделаю, Егор. Я стану твоим голосом, твоими глазами и твоей совестью в этом гадюшнике. Но помни… — она положила руку в перчатке на эфес сабли. — Инерция генеральских лбов — это тебе не броня кирасира. Это самая крепкая материя в мире. Её еще никому пробить не удавалось. Даже Петру Великому с трудом давалось, а уж нам…
— Мы не будем пробивать, — мрачно ответил я. — Мы будем прожигать. Пироксилином.
Она кивнула, резко развернулась, звякнув шпорами, и вышла в дождливую ночь. Я слушал, как удаляется цокот копыт моего вороного, пока шум ливня окончательно не поглотил его.
Я остался один. В кабинете пахло остывшим чаем, мокрой шерстью и бедой.
Ощущение катастрофы не отпускало. Наоборот, с отъездом Дуровой оно стало осязаемым, плотным.
* * *
И мы уперлись в тряпку.
Чтобы сделать пироксилин, нужна целлюлоза. Чистая, качественная целлюлоза. Хлопок. Мы пробовали лен, пробовали пеньку — получается дрянь. Нестабильная, влажная, с примесями, от которых порох начинает разлагаться и может рвануть прямо в казеннике. Нам нужен был длинноволокнистый хлопок. Тот самый, который везли из Америки, из Египта, из Индии.
— Континентальная блокада душит торговлю, — говорил Иван Дмитриевич ровным голосом, словно читал некролог. — Английские суда перехватывают всё. Французские таможни на границах шерстят обозы. Путь через Персию долог и опасен. Поставки встали.
— Но запасы! — взорвался я. — В России полно мануфактур! Ткацкие фабрики в Иваново, склады в Москве, в Ярославле! Они годами завозили сырье! Где оно?
— Там и лежит, — Иван Дмитриевич подошел к окну, глядя на мокрый плац. — На складах. У купцов. У перекупщиков. У гильдий.
— Так купите! — рыкнул я. — У меня есть векселя казначейства. Каменский подписал любые расходы!
— Не продают, — он повернулся ко мне, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе. — Ни за векселя, ни за золото.
— Почему?
— Ждут.
Он произнес это слово так, что мне захотелось кого-нибудь ударить.
— Чего ждут? Второго пришествия?
— Войны они ждут, Егор Андреевич. Настоящей, большой войны. Они же не дураки, газеты читают, слухи слушают. Они понимают: как только Наполеон перейдет границу, цена на сукно, на хлопок, на любую тряпку взлетит до небес. Армии нужны будут бинты, форма, палатки. И тогда они продадут. Втридорога. Вдесятеро.
Я смотрел на него и не верил ушам.
Мы тут жилы рвем. Люди падают от усталости у станков. Дурова скачет в ночь, ломая коней, чтобы выбить нам шанс сдохнуть за Родину не бессмысленно. А эти… эти сидят на мешках с хлопком, как драконы на золоте, и высчитывают процент прибыли на крови, которая еще даже не пролилась.
— Они прячут товар, — продолжал добивать меня Иван Дмитриевич. — По дальним лабазам, по подвалам. Официально — «запасов нет, мы разорены». Агентура докладывает: склады ломятся. Ткани гниют, но их держат. Искусственный дефицит.
Я встал. Медленно подошел к карте. Тула. Москва. Серпухов.
Без хлопка встанет химический цех. Встанет нитрация. Не будет картузов.
У нас будет восемьдесят пушек. Самых лучших в мире. Но стрелять им будет нечем. Мы превратимся в музей стальных болванок.
Это был крах. Глупый, пошлый, торгашеский крах Великой Идеи.
В голове промелькнула мысль менеджера из XXI века: «Кризис поставок. Нужно искать альтернативу». Но альтернативы не было. Химия XIX века не умела делать синтетику. Древесная целлюлоза? Технология еще не отработана, выход мизерный, качество — смерть расчету.
Оставался только один путь. Путь, от которого меня, человека правового государства будущего, коробило. Но здесь был 1811 год. И здесь на кону стояло выживание нации.
Я повернулся к Ивану Дмитриевичу.
— Списки есть?
Он моргнул, не понимая.
— Списки складов. Имена купцов. Адреса лабазов, где «мыши повесились», а на деле тюки лежат до потолка. Твои люди знают, где искать?
В его глазах мелькнуло понимание. И хищный, злой огонек.
— Знают, Егор Андреевич. Каждую нору знают. Только… без ордера губернатора, без высочайшего повеления… Это грабеж. Самоуправство. Под суд пойдем. Купцы — сословие влиятельное, вой поднимут до самого Петербурга. Скажут: «Воронцов беспредел чинит, честных людей разоряет».
— Плевать, — сказал я тихо.
Я вернулся к столу, взял чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. Рука не дрожала.
— Пиши приказ, Иван Дмитриевич. От моего имени. Как уполномоченного по особым делам армии с чрезвычайными правами.
— Текст? — он подошел ближе, готовый запоминать.
— «Ввиду чрезвычайных обстоятельств военного времени… и угрозы безопасности Империи… объявляется реквизиция всех запасов хлопчатобумажной ткани и сырого хлопка, пригодного для нужд артиллерийского производства».
Я скрипнул пером, ставя размашистую подпись.
— Цену укажем государственную. Довоенную. Справедливую, но без спекулятивной накрутки. Векселя выпишем. Кто отдаст сам — получит деньги сразу. Кто будет прятать…
Я поднял голову и посмотрел на начальника тайной стражи тяжелым взглядом.
— … кто будет прятать — судить по законам военного времени. Как мародеров и пособников врага. С конфискацией имущества.
Иван Дмитриевич коротко свистнул сквозь зубы.
— Жестко, Егор Андреевич. Вы наживете себе врагов страшнее французов. Русское купечество обид не прощает. Сожрут.
— Пусть подавятся. — Я отшвырнул перо. — Если мы не заберем этот хлопок сейчас, Иван Дмитриевич, то через полгода его заберут французские интенданты. Бесплатно. А самих купцов вздернут на воротах их же лабазов.
Я встал и подошел к вешалке, снимая плащ.
— Поднимай людей. Бери казаков. Вскрывайте склады. Мне нужен этот хлопок. Завтра к утру первая партия должна быть в химическом цеху.
— А если запрутся? Если охрану выставят? — спросил он уже у двери.
— Ломай двери, — бросил я. — У нас есть пушки. Если надо — подгоним гаубицу к воротам купеческого собрания. Убедительный аргумент, не находишь?
Иван Дмитриевич усмехнулся — жуткой, холодной усмешкой профессионала, которому наконец-то развязали руки.
— Предельно убедительный, барин. Давай попробуем.
Он вышел.
Я остался стоять у темного окна. Где-то там, в ночи, Дурова скакала в Петербург спасать наши души. А я здесь, в Туле, готовился грабить собственный народ, чтобы этот же народ спасти.
Глава 19
Телеграфный аппарат в углу моего кабинета, укрытый теперь уже не куском промасленной кожи, а добротным деревянным коробом, выплюнул узкую бумажную ленту. Сомов, дежуривший у ключа сутками напролет, оторвал полоску дрожащими пальцами и протянул мне.
