— Но как вы очистите их от лигнина? Нам нужны мощные окислители.
— У нас они есть. — Я схватил лист бумаги и начал чертить. — Помнишь батареи?
— Разумеется. Они дают отличный ток. Вы используете их для телеграфа.
— К черту телеграф. Нам нужна химия. Электролиз!
Ричард подошел ближе, глядя на мои каракули.
— Электролиз… раствора поваренной соли?
— Именно! — Я ткнул пером в формулу. — На аноде — хлор. На катоде — водород и едкий натрий. Щелочь!
Я посмотрел на Ричарда горящими глазами.
— Если мы смешаем это, получим гипохлорит натрия. «Белизну», как сказали бы в… кхм… в общем, к этому скоро придут… Активный хлор и щелочь. Адская смесь. Она сожрет лигнин, растворит смолы, окислит всё лишнее. А целлюлоза… целлюлоза останется. Белая, чистая, готовая к нитрации.
Ричард почесал переносицу. В его глазах скепсис боролся с азартом исследователя.
— Теоретически… это возможно. Лигнин действительно разрушается хлором и щелочью. Но масштабы? Нам понадобятся огромные ванны. И много электричества.
— Батареи стоят в подвале Подольского завода без дела, ожидая своего часа. Савелий Кузьмич соберет нам электролизер за день. Соли у нас — хоть засыпься. Воды — полная река. Опилки — даром. Ричард, мы можем получить столько хлопка, сколько захотим, не ограбив ни одной лавки!
Англичанин вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески.
— А знаете, Егор Андреевич… Это дерзость. Превратить мусор в порох с помощью молнии в бутылке. Мне нравится.
* * *
Мы не стали ждать утра.
Гальванические батареи притащили в химический цех той же ночью. Они выглядели слегка чужеродно среди деревянных кадок и стеклянных реторт.
Савелий Кузьмич, разбуженный и злой, но, как всегда, исполнительный, сварил нам электроды из графитовых стержней — остатков от плавильных тиглей.
— В ведро их? — спрашивал он, монтируя схему.
— В чан, — командовал я. — Нам нужен объем.
В огромную дубовую бочку насыпали обычной поваренной соли, залили водой. Опустили электроды.
— Ричард, замыкай!
Доктор в перчатках соединил клеммы.
Жидкость в бочке зашипела. Вода забурлила, словно кипяток, хотя была холодной. В воздух пополз едкий, удушливый запах хлора — запах бассейнов и дезинфекции из моей прошлой жизни, запах смерти для бактерий и спасения для нас.
— Работает! — крикнул Ричард, отмахиваясь от паров. — Газ идет!
— Сыпь опилки! — скомандовал я.
Рабочие вывалили в бурлящую, желтовато-зеленую жижу мешок обычных сосновых опилок. Желтых, смолистых, пахнущих лесом.
Мы ждали.
Процесс шел медленно. Смесь пенилась, меняла цвет. Активный хлор вгрызался в структуру древесины, разрывая связи лигнина, окисляя, уничтожая то, что делало дерево деревом, оставляя лишь скелет — целлюлозу.
Прошли сутки. Мы дежурили посменно, подливая рассол, меняя изъеденные электроды.
Наконец, Ричард остановил ток.
— Сливайте и промывайте.
Жижу пропустили через фильтры. Долго мыли водой, вымывая остатки кислоты и растворенного шлака.
И вот, на сетке осталось Оно.
Не желтые опилки. И не серая грязь.
Это была влажная, белоснежная масса. Похожая на вату, только коротковолокнистую. Мягкая. Чистая.
Я взял комок в руку. Сжал. Вода стекла прозрачной струйкой.
— В сушилку, — хрипло сказал я. — Быстро.
Через два часа Ричард влетел в мой кабинет, держа в щипцах клочок ноздреватого, белого вещества.
— Горит! — заорал он с порога, забыв про этикет. — Егор Андреевич, оно горит!
Он поднес лучину.
ПШИК!
Белый комочек исчез в мгновенной, бездымной вспышке. Сгорел чище, чем лучший египетский хлопок. Без золы. Без остатка.
— Чистая целюлоза! — восторженно доложил Ричард. — Нитрация прошла идеально. Это лучше, чем тряпки! Это стабильнее!
Я рухнул в кресло, закрыл глаза. И расхохотался.
Лес. Бескрайний русский лес. Теперь каждое дерево, каждое полено, каждая щепка была патроном.
— Сворачивай реквизиции, — сказал я вошедшему следом Ивану Дмитриевичу. — И пиши в Уваровку, в другие артели. Пусть везут опилки. Все, что есть. И строим цех электролиза. Большой.
— А купцы? — спросил он, глядя на дымящийся пинцет Ричарда. — Они же всё еще воют.
— Пусть воют, — улыбнулся я. — Больше мы их трогать не будем. Мы только что научились делать порох из воздуха, воды и русского леса.
* * *
Ноябрь в России — это не осень. Это демоверсия ада, где вместо огня используется ледяная слякоть, а грешников стегают ветром, пропитанным иглами инея.
Зима в этом году решила не ждать календаря. Ударило резко, зло, сразу заковав грязь в бетонные колдобины и посеребрив стволы наших гаубиц инеем.
Я стоял на полигоне, кутаясь в воротник шинели, которая, казалось, грела не лучше ситцевой рубахи. Ветер швырял в лицо сухую снежную крупу.
В кармане лежала телеграмма от Каменского, пришедшая вчера вечером. Короткая, как удар хлыста: «Работайте. На Петербург не оглядывайтесь. Мне нужен результат».
Старик рисковал всем. Если мы провалимся, если «чудо-оружие» замерзнет и превратится в металлолом — его съедят заживо придворные шакалы. И нас вместе с ним.
— Третья батарея к стрельбе готова! — прокричал сквозь ветер командир — молодой поручик с красным от мороза носом.
Глаза у парня горели. Ему плевать было на интриги Барклая. Ему дали в руки власть над громом, и он жаждал её применить.
— Цель — квадрат двенадцать! Дистанция — шесть верст! Осколочно-фугасным! Взыватель на удар!
Я смотрел вдаль. Шесть верст. Там, на заснеженном поле, чернели срубы, имитирующие вражеские укрепления.
Это была выборочная проверка. Мы взяли снаряды из новой партии. Той самой, что должна была обеспечить боекомплектом первые восемьдесят орудий. Взрыватели для них мы, ради ускорения темпа, заказали у московских часовщиков и механиков-частников — завод не справлялся с токаркой такой точности.
— Огонь! — скомандовал поручик.
Привычный, но от того не менее жуткий сухой треск разорвал морозный воздух. «ТРАК!»
Четыре ствола рявкнули почти синхронно, выплюнув смерть в свинцовое небо. Снаряды ушли с воем, вспарывая плотный воздух.
Я смотрел в цель. Секунды тянулись вязко, как застывший мед.
Сейчас. Сейчас там должны встать черные столбы разрывов. Сейчас бризантная мощь пироксилина разметает бревна в щепки, доказывая, что русскому гению плевать на минус двадцать по Цельсию.
Плюх. Плюх. Плюх. Плюх.
Я моргнул, глядя в оптику.
На белом снегу, вокруг мишеней, взметнулись четыре жалких фонтанчика мерзлой земли. Маленьких, аккуратных, словно кто-то бросил камни в воду.
И тишина.
Ни грома. Ни черного дыма. Ни разлетающихся бревен.
— Недолет? — неуверенно спросил Иван Дмитриевич, стоявший рядом. Он дышал в воротник, пытаясь согреться.
— Попадание, — мертвым голосом ответил я. — Снаряды легли в квадрат.
— А… где? — он сделал неопределенный жест рукой.
— Отказы, — выдохнул я, чувствуя, как холод пробирается не под шинель, а сразу в желудок. — Все четыре. Стопроцентный отказ.
Поручик на батарее замер, глядя на нас. Его лицо из красного стало белым.
— Еще залп! — рявкнул я, срывая голос. — Беглым! Еще четыре!
Может, случайность? Может, партия бракованная?
Снова треск выстрелов. Снова вой в небесах.
И снова — четыре глухих удара о землю. Как будто мы стреляли не высокотехнологичными снарядами, а пудовыми гирями.
Болванки. Мы стреляли бесполезными железными болванками.
Восемь снарядов. Восемь отказов.
— Отставить стрельбу! — скомандовал я.
Руки в перчатках дрожали. Это была катастрофа. Не просто брак — это был системный крах. Вся наша концепция дистанционной войны, вся эта математика смерти строилась на одном допущении: когда снаряд прилетает, он взрывается. Если он не взрывается — это просто очень дорогая и сложная катапульта.
— Иван Петрович, — позвал я Кулибина.
