Мороз — это великий аудитор. Он не берет взяток. Ему плевать на благие намерения.
— Отправляйте обоз, — сказал я Захару, стоявшему у дверей с тулупом в руках. — И напишите Каменскому. Батареи готовы к зимней войне.
Я вдохнул ледяной воздух полной грудью.
Мы сдали этот экзамен.
Глава 20
Я пытался оттереть щелок с рук, но это было бесполезно. Кожа превратилась в сухой пергамент — белесый, покрытый сеткой мелких трещин, которые саднили от любого прикосновения. Мы закончили. Пять тысяч взрывателей были вымыты, смазаны правильным маслом и уложены обратно в ящики.
Люди в цеху не расходились. Они сидели прямо на полу, прислонившись к верстакам, или спали, положив головы на столы, рядом с ваннами, полными черной жижи. Тишина стояла тяжелая, вязкая. Это была не тишина отдыха, а тишина полного истощения, когда нет сил даже радоваться окончанию каторжного труда.
Дверь конторы отворилась.
Я поднял тяжелый взгляд, ожидая увидеть Захара с очередным чайником сбитня или кого-то из мастеров с новой проблемой. Но на пороге стоял Иван Дмитриевич.
Глава Тайной канцелярии выглядел странно. Обычно сдержанный, застегнутый на все пуговицы человек-функция, сейчас он казался наэлектризованным. Его сюртук был расстегнут у ворота, а на губах играла улыбка.
Не вежливая полуулыбка царедворца. И не хищный оскал палача, который я видел пару раз во время допросов. Это была улыбка человека, который только что выиграл в карты саму Смерть.
В руке он держал серый листок бумаги — шифровку.
— Егор Андреевич, — негромко позвал он.
— Что, Иван Дмитриевич? — хрипло отозвался я. — Наполеон? Или крыши на складах протекли? Если честно, у меня нет сил даже на то, чтобы удивиться концу света.
Он подошел к моему столу, аккуратно разгладил листок ладонью — пальцы у него, кстати, тоже были изъедены щелоком, он работал наравне со всеми, — и подвинул бумагу ко мне.
— Это лучше, чем конец света. Это конец конкуренции.
Я пробежал глазами строчки. Буквы плясали, смысл доходил туго. «Варшава… Арсенал Великого Герцогства… Испытания… Полное разрушение… Потери…»
Мозг зацепился за знакомое имя. «Дядюшка Прохор».
Я поднял глаза на Ивана Дмитриевича.
— Сработало?
— Грохнуло так, что стекла вылетели в двух кварталах Варшавы, — с тихим торжеством произнес он. — Агентура докладывает: французы торопились. Очень торопились. Император требовал «русский секрет» на стол к Рождеству. Они собрали весь цвет своей инженерной мысли. Генералы от артиллерии, лучшие литейщики, химики… Приехал даже специальный посланник из Парижа.
Он постучал пальцем по листку.
— Они отлили копию, Егор Андреевич. Точно по тем чертежам, что наш «предатель» Федька передал им. Помните?
Я закрыл глаза, и усталость на секунду отступила, смытая волной злой, холодной радости.
Я помнил.
Помнил тот вечер в башне Кулибина, когда мы поняли, что за заводом следят, что чертежи утекают. И решили не ловить шпиона за руку, а скормить ему дезинформацию.
Кулибин тогда скрипел зубами, рисуя эскиз затвора. Внешне — идеальная копия нашего. Те же узлы, та же кинематика. Но с одной маленькой, незаметной деталью.
В месте перехода боевых упоров, там, где металл испытывает чудовищное напряжение на срез, Иван Петрович убрал галтель. Скругление. Любой инженер знает: острый внутренний угол — это концентратор напряжения. Это точка, где металл начнет рваться.
А вторую мину мы заложили в описании техпроцесса. В примечаниях к закалке. Мы указали температуру и среду, которые делали нашу вязкую тигельную сталь твердой, как алмаз, и хрупкой, как стекло.
Мы подсунули им стеклянную гранату.
— Они праздновали успех, — продолжал Иван Дмитриевич, и голос его звучал как музыка. — Собрались вокруг опытного образца. «Дядюшка Прохор» — это их главный резидент по технической части — лично присутствовал, хотел получить орден Почетного легиона. Загрузили двойной заряд пироксилина, как мы и писали в «украденных» таблицах стрельбы…
— И?
— И дернули шнур.
Иван Дмитриевич сделал паузу, наслаждаясь моментом.
— Затвор не просто разрушился. Перекаленная сталь разлетелась на шрапнель. Казенную часть разнесло в пыль. «Дядюшку Прохора» опознали только по перстню. Главного инженера варшавского арсенала собирали по частям. Шестнадцать трупов на месте, два десятка умирают в госпитале. Цех разрушен пожаром — пироксилин сдетонировал весь, что был в запасе.
Я откинулся на спинку стула.
Это было жестоко. Там погибли люди, такие же инженеры, как мы, чья вина была лишь в том, что они служили другому императору и поверили красивой бумажке. Но потом я вспомнил четыре воронки с неразорвавшимися снарядами. Вспомнил замерзшее сало. Вспомнил, что будет, если французские колонны пойдут на нас, имея такие же пушки.
Жалость исчезла. Осталась лишь сухая констатация факта: мы выиграли время.
— Значит, у них ничего нет?
— Ничего, — подтвердил Иван Дмитриевич. — Чертежи сгорели вместе с конструкторами. Образец уничтожен. А главное — страх. Уцелевшие теперь боятся этой схемы как огня. Они докладывают в Париж, что «русская система порочна и самоубийственна». Что пироксилин невозможно укротить.
Он наклонился ко мне ближе, и его глаза сверкнули.
— Мы отбросили их в каменный век, Егор Андреевич. Года на два, не меньше. Пока они разберутся, пока решатся попробовать снова… Война уже кончится. Монополия на молнии — только у нас.
Я медленно поднялся. Ноги гудели, спина не разгибалась, но внутри словно включили новый источник питания.
— Пойдемте, — сказал я. — Надо сказать Кулибину.
— Он спит, — возразил Иван Дмитриевич.
— Эту новость он будет рад услышать даже мертвым.
Мы вышли в цех.
Здесь всё еще пахло щелочью и дешевым табаком. Кулибин сидел на ящике, бессмысленно глядя на свои руки. Рядом дремал Захар.
— Мужики! — громко сказал я. Голос сорвался, пришлось откашляться. — Новость имеется!
Кулибин тяжело поднялся, подошел, шаркая ногами.
— Чего стряслось, Егор Андреевич? Опять мыть?
— Нет. Помнишь Федьку-шпиона? И тот чертеж, что ты ему рисовал? С ошибкой?
Глаза старика прояснились. Он поправил очки грязным пальцем.
— Ну?
— Дошли руки. Сделали они пушку. В Варшаве.
— И что? — настороженно спросил Кулибин.
— А то, — я слегка улыбнулся. — Рвануло. При первом же выстреле. Нет больше у Наполеона инженеров. И пушки нет. И чертежей нет. Сами себя взорвали нашей сталью.
Секунда тишины. А потом Захар крякнул и вдруг гулко, зло рассмеялся.
— Ай да Кулибин! Ай да голова! — хлопнул он себя по коленям. — Подсуропил супостату!
Мы все дружно рассмеялись. Это был не веселый смех. Это был смех людей, которые стояли на краю пропасти и увидели, как враг срывается туда сам. Смех злой, торжествующий, с хрипотцой и матом.
Кулибин снял очки, протер их краем рубахи и, глядя куда-то в потолок, пробормотал:
— Жестоко это, Егор Андреевич. Инженерная этика, вроде как… Но, Господи прости, как же красиво сработало сопротивление материалов.
Иван Дмитриевич стоял рядом, сложив руки на груди, и улыбка не сходила с его лица.
* * *
Я ждал новости от Надёжды Андреевны.
Завод жил своей жизнью: выли станки, шипела гидравлика, на плацу маршировали мои «ботаники», сбивая ноги в кровь, но я смотрел на это сквозь мутное стекло ожидания.
Все зависело от одной женщины на взмыленной лошади. От того, сумела ли она прокричаться сквозь вату петербургских кабинетов.
Она приехала под вечер, когда ноябрьская хмарь уже съедала очертания заводских труб.
Я услышал стук копыт во дворе — неровный, тяжелый. Так стучит ногами загнанный зверь, который бежал на волевых жилах. Я вылетел на крыльцо без шинели.
Вороной, которого я отдал Дуровой — лучший конь в моей конюшне, — стоял, опустив голову почти до земли. Бока его ходили ходуном, покрытые мыльной пеной, смешанной с грязью. Сама Надежда Андреевна сползала с седла, цепляясь за гриву.
