— А… Чародей явился, — проскрипел он. Голос был похож на звук жерновов, перемалывающих камни. — И главный заплечных дел мастер с ним. Явились, не запылились.
— Ваше сиятельство, — я поклонился, не сгибая спины. — Дело государственной важности. Жизни и смерти.
— Знаю я ваши дела, — он махнул рукой. — Опять про пушки свои скулить будете? Приказ видели?
— Видели.
— Ну так исполняйте! — рявкнул он вдруг, и в голосе прорезалась прежняя мощь. — Или вы думаете, я здесь в бирюльки играю? Думаете, мне нравится прятать клыки в карман? Меня со всех сторон обложили! Сверху — Петербург, снизу — интенданты-воры, сбоку — французы! Живу как желудь — кругом одни дубы и каждая свинья тебя сожрать хочет! ©
Генералы одобрительно закивали.
— Михаил Федотович, — тихо, но отчетливо произнес Иван Дмитриевич. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать приказы министерства. У нас есть информация. О личном интересе… третьей стороны.
Каменский прищурился. Он знал начальника Тайной канцелярии слишком хорошо, чтобы принять это за пустой блеф.
— Третьей стороны, говоришь?
Он помолчал, буравя нас взглядом. Потом резко ударил палкой по паркету.
— Вон! — гаркнул он свите. — Все вон! Оставьте нас!
Генералы, возмущенно перешептываясь, потянулись к выходу. Зал опустел.
— Ну? — Каменский тяжело опустился в кресло. — Выкладывайте. Только быстро. У меня мигрень такая, что хочется голову отрубить.
— Не здесь, — сказал Иван Дмитриевич, оглядывая лепнину потолка и тяжелые портьеры. — Стены имеют уши, граф. Даже ваши стены.
Каменский замер. Потом криво усмехнулся.
— Параноики… Все вы параноики. Ладно.
Он с трудом поднялся.
— Воздухом подышать хочу. Душно здесь. Смердит чернилами и страхом. Идемте.
* * *
Мы вышли через черный ход, минуя парадное крыльцо.
Набережная Москвы-реки была пуста. Ветер гнал по льду поземку, серые прогалины воды парили на морозе. Москва-река ещё не встала окончательно, но уже дышала зимой.
Личная охрана графа — десяток угрюмых гренадеров, преданных ему лично, как собаки, — мгновенно оцепила периметр. Они создали вокруг нас «вакуум безопасности». Прохожих заворачивали за сотню метров. Любой, кто попытался бы приблизиться, получил бы пулю или штык без предупреждения.
Мы остались втроем на продуваемом ветру пятачке. Под ногами хрустел снег пополам с песком.
Каменский кутался в шубу, глядя на темную воду.
— Говори, Воронцов, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты рискуешь головой, явившись сюда без вызова. И ты, Иван, тоже. Если то, что вы скажете, не стоит моей мигрени — сгною обоих.
Я подошел к самому парапету. Холодный ветер ударил в лицо, выбивая остатки сонливости.
— Ваше сиятельство, — начал я. — Вы знаете, что будет весной. Наполеон перейдет Неман. С ним будет шестьсот тысяч штыков. Вся Европа.
— Удивил, — буркнул граф. — Я это в каждом рапорте пишу.
— Вы знаете нашу тактику. Отход. Скифская война. Изматывание.
— И что? Ты приехал учить меня стратегии, полковник?
— Нет. Я приехал сказать, что эта тактика принесла бы успех во времена Петра. Но не сейчас. Наполеон — это не Карл Двенадцатый. Он быстрее. У него артиллерия, которая перемалывает города. Если мы будем просто отступать… мы сожжём Москву.
Каменский дернулся, словно от удара. Развернулся ко мне.
— Прикуси язык, — прошипел он. — За такие слова…
— Москву сожгут, Михаил Федотович! — я повысил голос, перекрикивая ветер. — Я знаю это. Я чувствую это. Если мы не дадим ему бой на границе. Не генеральное сражение стенка на стенку, где мы ляжем костьми. А бой новый. Технологический.
Я шагнул к нему, глядя в глаза старому фельдмаршалу.
— Восемьдесят стволов. Восемьдесят моих гаубиц. Это инструмент, который может взломать его порядок. Мы можем выбить его артиллерию, пока она разворачивается. Мы можем уничтожить его штабы до того, как они отдадут приказ. Мы можем заставить его истечь кровью на первом же шаге.
— Я знаю! — рявкнул Каменский. — Я видел! Ты думаешь, я идиот? Я писал об этом! Но есть приказ!
Он ткнул палкой в сторону Кремля, потом куда-то в сторону севера.
— Там решили иначе! Я солдат, Воронцов. Я не могу поднять мятеж ради твоих железок.
— Вам не нужно поднимать мятеж, — тихо вступил Иван Дмитриевич. — Вам нужно просто… закрыть глаза.
Каменский нахмурился, переводя взгляд с меня на шпиона.
— Что вы задумали, бесы?
Я глубоко вздохнул. Ледяной воздух обжег легкие. Вот он, момент истины.
— Ваше сиятельство, — сказал я. — Приказ гласит отправить батареи в Нижний Новгород. Мы отправим. Обоз выйдет через несколько дней. Ящики, охрана, всё по форме.
— И?
— Но кто сказал, что в ящиках будут только пушки?
Каменский замер.
— Продолжай.
— В ящиках будет бо́льшая часть пушек и… бревна. Металлолом. Камни. Что угодно, что весит столько же. Барклай получит свои отчеты: груз прибыл на склады, опечатан, сдан под охрану.
— А пушки? — голос графа упал до шепота.
— А пушки, — я улыбнулся злой, отчаянной улыбкой, — «исчезнут». По документам — брак, списание, отправка на переплавку. Или, скажем, их украли разбойники. Или провалились под лед при переправе. Иван Дмитриевич обеспечит бумаги. Никто не будет искать металлолом на дне реки.
Я подошел к нему почти вплотную.
— Я создам «призрак». Летучий отряд. Без знамен, без официального статуса. Мы уйдем в леса. Мы будем двигаться к границе сами, тайными тропами. Мы станем вашей личной, карманной артиллерией, которой не существует на бумаге.
Каменский смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Гнев уходил. В глазах загорался тот же огонек, что я видел на полигоне. Огонек авантюриста, загнанного в угол.
— Вольные стрелки… — пробормотал он. — Партизаны с тяжелой артиллерией… Это безумие.
— Это единственный шанс, — твердо сказал я. — Когда начнется война, когда все полетит в тартарары, никто не спросит, откуда прилетел снаряд, спасший дивизию. Победителей не судят.
— А если проиграете? Если вас поймают жандармы? Если французы накроют вас на марше?
— Тогда нас повесят. Как дезертиров и воров казенного имущества. Вы нас не знаете. Приказа не давали. Мы сами по себе.
Иван Дмитриевич кивнул, подтверждая.
— Мы берем риск на себя, Михаил Федотович. Ваша совесть чиста. Ваша честь не запятнана. От вас нужно только одно: дать нам коридор. Подписать пару пустых бланков для проезда через заставы. И забыть, что вы нас видели.
Каменский отвернулся к реке. Он долго смотрел на черную полынью, где вода боролась со льдом. Ветер трепал полы его шубы.
Он был старым солдатом. Он привык к порядку. То, что мы предлагали, было преступлением. Чудовищным нарушением субординации.
Но он также был патриотом.
Наконец, он обернулся. Лицо его было жестким, но уголки губ чуть дрогнули.
— Бревна, говоришь? — спросил он хрипло. — В Нижний Новгород?
— Отличные дубовые бревна, ваше сиятельство. Казенные.
Он сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги с личной печатью. Протянул мне.
— Это бланк подорожной. Открытый. На предъявителя. С правом проезда везде, вплоть до приграничной зоны. Для выполнения «особого поручения главнокомандующего». Какого — не указано. Сами впишете, если прижмет.
Ветер на набережной стал злее, пробираясь под одежду не холодом, а какой-то сырой, могильной тоской. Я стоял, сжимая в руке плотный лист «подорожной», и чувствовал, как бумага под перчаткой словно пульсирует жаром.
Каменский молчал. Он смотрел на черную, маслянистую воду Москвы-реки, где льдины толкались, кроша друг друга с сухим стеклянным шорохом.
Он шагнул ко мне, опираясь на трость, и я невольно выпрямился, чувствуя исходящую от него волну тяжелой, давящей власти.
— Официально, — произнес он, чеканя каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку гроба, — я этого разговора не слышал. Ни про бревна в ящиках, ни про твой летучий цирк, ни про замену накладных.
