— Балансировку закончили, Егор Андреевич, — доложил он вместо приветствия. — На третьем орудии был увод вправо на полтысячной при откате. Перебрали гидравлику. Шток полирнули заново. Теперь — как по струне.
Я подошел к пушке. Провел рукой по холодному металлу ствола.
Это были не те серийные образцы, что мы клепали всё это время. О нет. Это была «ручная сборка» в самом высоком смысле слова.
Мы отобрали лучшую сталь. Мы просвечивали каждую отливку на звук, отбраковывая малейшую каверну. Мы притирали затворы так, что они ходили от дуновения ветра, но держали давление мертво.
На этих пушках не было заводских номеров. Не было клейм приемки. Не было двуглавых орлов.
Это было оружие-призрак. Без документов. Оружие, которого официально не существовало в природе.
— Снаряды? — спросил я.
— Восемьдесят штук. По десять на каждый ствол. Отмытых, смазанных зимним маслом, проверенных. — Кулибин кивнул на ящик в углу. — И еще пятьдесят с новыми взрывателями, теми, что с мгновенным подрывом, для картечного эффекта.
— А люди?
— Просеяли через мелкое сито, — раздался голос от входа.
Иван Дмитриевич вошел неслышно, как всегда. Он отряхнул снег с плеч.
— Из двухсот рабочих, что были в курсе подмены, я оставил тридцать. Самых надежных. У кого семьи здесь, кто за лишний рубль душу не продаст, и кто понимает… ставки. Остальных перевели на дальние участки или отправили в командировки на Урал. Слухами земля полнится, но конкретики никто не знает. Болтают, что барин Воронцов делает «игрушки» для потешных полковников.
— А мои «академики»? — спросил я про расчеты.
— Ваши семинаристы молятся на эти пушки усерднее, чем на иконы, — усмехнулся глава Тайной канцелярии. — Они живут в казармах при этом флигеле безвылазно уже месяц. Письма не пишут, в увольнительные не ходят. Мы им сказали, что это секретная миссия Государыни. Они верят.
* * *
Весна наступала. Снег становился серым, рыхлым. Дороги вот-вот должны были превратиться в непролазную кашу, а потом, к середине апреля, вскрыться.
— Время, — сказал я. — Нам нужно исчезнуть до распутицы. Или уже по большой воде, но тогда мы потеряем месяц.
— Мы готовы, — просто сказал Иван Дмитриевич. — Легенда отработана.
— «Дальние полигонные испытания новых порохов», — процитировал я нашу заготовку.
— Именно. В министерство отправлена бумага: мол, новые смеси слишком мощные и нестабильные, испытывать рядом с городом опасно. Уходим в леса, в район Брянского тракта. Глушь, болота, ни души на версты вокруг.
— Идеальное место, чтобы пропасть, — кивнул я.
Кулибин подошел к нам, вытирая руки ветошью.
— Рации, Егор Андреевич. Те, что из Подольска привезли.
Я встрепенулся.
— Что с ними?
— Хорошие ящики, — одобрительно крякнул старик. — Григорий ваш — голова. Корпуса теперь резиноидом покрыты, герметичные. Мы их в бочке с водой топили — хоть бы хны. И питание усилили. Батареи новые, компактные. На телегу встает станция, и можно на ходу работать, если трясти не сильно будет.
Я выдохнул. Связь была нашим нервом. Без связи с корректировщиками, с моими «глазами» в лесу, эта батарея останется слепой и глухой грудой металла.
— Значит, у нас есть всё, — подытожил я. — Пушки, снаряды, люди, связь. И прикрытие.
Я посмотрел на своих сообщников. Старый гениальный механик. Шпион, держащий в страхе половину империи, но рискующий головой ради этой авантюры.
— Мы становимся преступниками, господа, — криво усмехнулся я. — Дезертирами с тяжелым вооружением.
— Мы становимся призраками, — поправил Иван Дмитриевич. — А призракам закон не писан.
* * *
В конце апреля небо над Тулой стало пронзительно синим, но земля всё ещё дышала холодом.
Последние дни на заводе слились для меня в один бесконечный, лихорадочный рывок. Мы прятали нашу «призрачную» батарею как могли: заваливали ящиками со старой тарой, накрывали рогожей, а сверху — промасленной ветошью, так что даже случайный взгляд не зацепился бы за хищные обводы моих «Монстров».
Дальний ангар на задворках, у самой реки, стал нашей крепостью. Восемь орудий. Восемьдесят снарядов. Всё, что мы смогли урвать у судьбы, у бюрократии и у времени. Чистая арифметика отчаяния: десять выстрелов на ствол. Хватит ли этого, чтобы остановить Великую Армию?
Я гнал от себя эти мысли. Сейчас важнее было другое — логистика.
Мои усиленные телеги, те самые, что мы ковали по образцу первых тягачей, стояли в ряд. Грубо, но надежно. Вместо рессор — пакеты стальных листов, колеса широкие, с «зубами». В них — не только снаряды. В них — еда сухим пайком, инструменты, запасные части и, главное, вера трех десятков людей, решивших шагнуть в неизвестность.
* * *
— Сашка совсем большой стал, Егорушка, — тихо сказала Маша.
Она стояла у детской кроватки, поправляя одеяло. Три года. Ровно три года.
Мы отмечали день рождения сына в узком кругу. Только семья. Никаких гостей, никаких градоначальников и светских визитов. Я запретил. Сказал, что боюсь инфекций, что на заводе карантин, придумал какую-то чушь. На самом деле я просто хотел запомнить их лица. В тишине.
Сашка спал, раскинув руки, доверчиво и безмятежно. Я смотрел на сына и чувствовал, как в груди ворочается тупой, тяжелый ком. Он вырос. Он уже не тот красный комочек, который орал в коляске. Он личность. Смотрит на меня моими глазами, задает вопросы, на которые я не всегда знаю ответы.
— На кого он похож? — спросил я, обнимая Машу за плечи. Мои руки, огрубевшие от щелочи и металла, казались чужеродными на её теплом домашнем платье.
— На тебя, — она прижалась ко мне. — Упрямый. Если что решит — лоб расшибет, но сделает. Бабушка говорит: «Весь в отца, такой же неугомонный».
Я хмыкнул. Неугомонный… Если бы она знала.
— Мне нужно уехать, Маша, — сказал я, глядя поверх ее головы на мерцающую лампаду.
Я почувствовал, как она напряглась.
— Надолго?
— Не знаю. На испытания. Дальние. Казенная надобность, сама понимаешь. Секретность…
Ложь давалась тяжело. Я, менеджер двадцать первого века, привыкший к сложным переговорам и многоходовым интригам, сейчас спотыкался на простых словах. Как сказать жене, что я еду не на полигон, а на войну, которой официально еще нет? Как сказать, что я, возможно, вижу их в последний раз?
Маша отстранилась и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было упрека. Только та же мудрость, что была с нею всегда.
— Ты вернешься, — твердо сказала она. Это был не вопрос.
— Я всегда возвращаюсь.
— Егор. Ты вернешься, потому что Сашке нужен отец. Живой отец, который научит его… всему тому, что умеет сам.
Она знала. Женщины всегда чувствуют запах беды раньше, чем он появляется на пороге. Она не спрашивала про пушки, про ночные совещания с Иваном Дмитриевичем, про странную суету во флигеле. Она просто принимала мою необходимость уйти.
Я поцеловал её. Долго, жадно, запоминая вкус её губ, запах волос, тепло её кожи. Это был мой якорь. То, ради чего стоило тащить восемь тонн стали через полстраны.
— Береги его, — прошептал я. — И себя. Анфисе скажи… пусть присматривает за ним и…
Глупости. Какие-то хозяйственные мелочи. Я молол чепуху, лишь бы не сказать «прощай».
Я вышел из детской, стараясь не скрипнуть половицей.
Перед сном я зашел в свой кабинет. Убрал со стола все лишние бумаги, чтоб ничего даже случайно не выдало наших планов. Потом, я перевел взгляд на дальний угол. Там, в массивном сейфе, который для меня сделал Савелий Кузьмич, хранилось, пожалуй, самое важное и ценное, что есть в этом мире, в этой эпохе. Все мои знания. Я что мог вспомнить — всё записал. И спрятал в этот сейф.
* * *
Ночь отъезда была безлунной. Идеально для воров и дезертиров.
Колонна формировалась на заднем дворе. Люди работали молча, без команд, понимая друг друга с полужеста. Обмотанные тряпками копыта лошадей ступали глухо. Оси смазаны так, что колеса вращались бесшумно.
