* * *
Ковно. Это слово на языке имело привкус пепла и будущей большой крови. Для любого историка из моего времени Ковно — это точка отсчета. Рубикон. Место, где амбиции одного корсиканца перевесили здравый смысл целого континента.
Мы прибыли за неделю до срока.
Последние двести верст мы «съели» на чистой злости. Люди спали на ходу, привязав себя к телегам веревками. Лошади похудели так, что ребра можно было пересчитывать через шкуру, но шли, чувствуя, что конец пути близок.
— Здесь, — коротко бросил я, сверяясь с картой и местностью.
Мы стояли на краю огромной, поросшей густым ельником низины. Природа словно специально создала этот гигантский естественный окоп. Глубокая чаша, скрытая от глаз случайного путника грядой холмов, находилась ровно в десяти километрах от русла Немана.
Идеальная позиция.
Для артиллерии того времени это было безумием. Пушки 1812 года стреляли туда, куда смотрел наводчик через ствол. Им нужна была прямая видимость, желательно возвышенность. Мы же добровольно загоняли себя в яму.
— Глубоко, — оценил Иван Дмитриевич, спрыгивая с телеги. Он потянул носом сырой лесной воздух. — С реки нас не увидят, даже если залезут на колокольню в Ковно.
— В том-то и смысл, — я сложил карту. — Мы их не видим, они нас не видят. Классическая дуэль слепых, где у одного есть палка, а у другого — револьвер.
— И радио, — добавил подошедший Кулибин. Старик выглядел измотанным, но глаза за толстыми стеклами очков лихорадочно блестели. — Связь будет, Егор Андреевич. Высоты вокруг держат горизонт чисто.
— Разворачиваемся, — скомандовал я. — Батарея, к бою! Но тихо. Чтоб ни одна ветка не хрустнула громче выстрела.
* * *
Началась самая тяжелая часть работы. Мы перестали быть обозом и стали кротами.
Почва здесь была тяжелая, суглинистая, перевитая корнями вековых елей. Лопаты вгрызались в неё с трудом. Но мои «семинаристы», эти вчерашние дьячки и писцы, рыли землю с остервенением каторжников, которым пообещали вольную.
— Капониры глубже! — шипел я, проходя вдоль линии работ. — Еще на полметра! Ствол должен смотреть в небо, а не торчать над бруствером, как пугало.
Мы выкапывали для каждого из восьми «Монстров» индивидуальное гнездо. Глубокую аппарель, уходящую вниз, чтобы казенная часть была надежно укрыта грунтом. Сверху — накат из бревен, тех самых, что мы везли для маскировки под видом груза, и слой дерна.
Через два дня низина преобразилась. Или, точнее, она не изменилась вовсе, и это было главным достижением.
Если бы французский разъезд проехал в пятидесяти шагах от нашей позиции, он бы не увидел ничего, кроме густого подлеска и странных бугров, поросших мхом и папоротником.
Я подошел к первому орудию.
Оно стояло в своем земляном гнезде, хищно задрав ствол в прогалин между кронами деревьев. Сверху была натянута маскировочная сеть, в ячейки которой бойцы густо наплели еловых лап. Даже вблизи казалось, что это просто поваленная бурей ель, а не вершина инженерной мысли.
— Василий, — позвал я старшего наводчика. — Проверь сектора.
Парень метнулся к панораме.
— Угломер тридцать ноль-ноль! Основное направление — переправа! Сектор обстрела чист! Деревья не мешают траектории!
— Добро. Снаряды?
— В нишах, ваше благородие. Сухо. Температура стабильная.
Я спустился в капонир. Здесь пахло сырой землей и оружейным маслом. Снарядные ящики были уложены в боковые ниши, вырытые в стенах окопа и обшитые досками. Рядом — зарядные картузы с пироксилином в герметичных ящиках.
Мы зарылись. Мы стали частью ландшафта. Невидимый хищник занял свою нору.
* * *
Но пушка в яме — это просто кусок железа, если у неё нет глаз. Настало время второй части плана. Самой рискованной.
Я собрал группу наблюдателей. Двенадцать человек. Лучшие из лучших. Ефим-охотник с его сибирским чутьем, несколько самых толковых унтеров, обученных работе с картой, и радисты с новенькими станциями.
Они стояли передо мной в сумерках леса — худые, обветренные, в потрепанных, специально испачканных землей и травой егерских куртках.
— Слушайте меня, — сказал я тихо. — От вас зависит всё. Мы здесь, в яме, слепы и глухи. Вы — наши глаза и уши. Вы — наш палец на спусковом крючке.
Я развернул карту района Ковно.
— Мы разбили берег на сектора. Ефим, твоя группа берет высоту у Алексотаса. Оттуда виден весь изгиб реки. Вторая группа — на холм у деревни Панемуне. Третья — резерв, маскируется у самого уреза воды, в камышах.
Я посмотрел на Ефима. Сибиряк спокойно жевал травинку, проверяя крепление ремней на радиостанции.
— Задача простая и страшная, — продолжал я. — Вы не воюете и не стреляете. Вы — призраки. Французы перейдут реку. Их будет много. Тысячи. Кавалерия, гвардия, пушки. Они пройдут мимо вас. Возможно, в двух шагах.
Я сделал паузу, вглядываясь в их лица.
— Если вас обнаружат — вы мертвецы. И мы тоже, потому что без вас батарея бесполезна. Ваша задача — сидеть тише воды, ниже травы. И смотреть в стереотрубы. И передавать координаты. Точно и быстро. При этом чтоб не выдать себя.
— А ежели они прямо на нас попрут? — спросил один из радистов, молодой парень с веснушками.
— Значит, уходишь, — жестко ответил я. — Бросаешь всё, кроме шифровальной таблицы, и растворяешься в лесу. Станцию — разбить. Но позицию не выдавать.
Я подошел к каждому. Проверил экипировку. Фляги с водой, сухари, маскировочные накидки. Радиостанции были тяжелыми, но компактными по меркам этого времени. Григорий у себя сотворил чудо, упаковав хрупкую начинку в противоударные кофры.
— Проверка связи через час после выхода на точки, — скомандовал я. — И потом — режим радиомолчания. Только прием. На передачу работать только по моей команде или при появлении приоритетных целей.
— А что есть приоритетная цель, барин? — прищурился Ефим.
— Понтоны, — отрубил я. — Когда они начнут наводить мосты. И большие скопления людей в мундирах с золотым шитьем. Штабы. И император.
При упоминании Наполеона по шеренге прошел шелест. Они понимали, на кого мы охотимся.
— С Богом. Уходите по одному.
Они растворились в лесу, словно их и не было. Тени, скользнувшие в сумерки.
* * *
Началось ожидание.
Самое страшное время на войне — это не бой. Это тишина перед боем.
Мы сидели в нашей яме день за днем. Мы не жгли костров — дым мог выдать нас. Ели сухари и солонину. Говорили шепотом. Даже лошадей увели вглубь леса, в дальний овраг, чтобы случайное ржание не донеслось до реки.
Вся жизнь батареи сосредоточилась вокруг радиорубки — наспех выкопанной землянки, где дежурили лучшие слухачи.
— «Первый» на месте, — пришел доклад от Ефима через три часа. — Видимость отличная. Французов пока нет. На берегу тихо.
— «Второй» на позиции. Сектор под контролем.
— «Третий» залег. Вода рядом.
Сеть раскинулась. Невидимая паутина радиоволн накрыла излучину Немана. А в центре этой паутины, здесь, в десяти километрах от жертвы, затаился паук — восемь стальных жал, направленных в пустоту.
Дни потянулись друг за другом.
Нервы были накалены до предела. Люди начали дергаться от каждого шороха.
— А вдруг не придут? — шептал Иван Дмитриевич, сидя на лафете. — Вдруг история пошла иначе? Вдруг он пойдет севернее? Или южнее? Мы тут сгнием в болоте, а он на Петербург двинет?
— Он придет здесь, — упрямо отвечал я, глядя на карту. — География диктует стратегию. Ковно — это ключ. Здесь переправы. Здесь дороги. Он не может пройти мимо.
Двадцать первое июня. Двадцать второе.
В эфире было тихо. Лишь потрескивание атмосферных разрядов.
Я почти не спал. Бродил от орудия к орудию, проверяя маскировку, щупал холодную сталь казенников.
Двадцать третье июня. Вечер.
Я сидел в радиорубке, тупо глядя на уголек в жаровне — единственный источник тепла.
