Вдруг радист дернулся. Карандаш заплясал по бумаге.
— Есть сигнал! От «Первого»! От Ефима!
Я вырвал листок.
«Вижу движение. Огромное. Весь тот берег зашевелился. Костры до горизонта. Слышен гул. Повозки, пушки, пехота. Их там тьма».
Я выдохнул. Сердце ударило в ребра тяжелым молотом.
— Передай: «Наблюдать. Ждать понтонеров. Как только коснутся воды — координаты».
Я вышел из землянки в прохладную ночную тишину.
— Батарея! — сказал я негромко. Мой голос в этом лесном колодце прозвучал набатом. — К бою.
Люди, дремавшие у орудий, вскочили. Без суеты. Без лишних звуков. Словно пружины распрямились.
С маскировочных сетей полетели ветки. Чехлы с прицелов долой. Затворы лязгнули — мягко, маслянисто.
— Снаряды на лотки! Взрыватели ввернуть! Уровень проверить!
Я прошел по линии. Восемь стволов медленно, повинуясь маховикам, поднимались вверх, нащупывая в ночном небе невидимую траекторию смерти.
Ловушка захлопнулась.
Где-то там, за лесом и холмами, величайшая армия Европы готовилась перешагнуть границу, уверенная в своей неуязвимости. Они думали, что перед ними — только река. Они не знали, что на них уже смотрят стеклянные глаза стереотруб, а в десяти километрах от них математика и химия уже подписали им приговор.
Мы ждали рассвета. И координат.
Глава 22
Радиомолчание закончилось не треском разряда, а сухим шелестом грифеля по бумаге.
Я сидел в землянке связистов, глядя на тлеющие угли в жаровне. Часы в кармане отстукивали секунды, сливающиеся в вечность. Рядом дремал Иван Дмитриевич, натянув воротник шинели до самого носа, но стоило зуммеру пискнуть — коротко, проверочно, — как его глаза мгновенно распахнулись. В них не было сна. Только холодное ожидание хищника.
— Началось? — тихо спросил он.
Радист Сомов не ответил. Он внимательно смотрел на полоску бумаги, словно хотел пролезть через неё прямо в эфир, туда, к берегу Немана. Его рука дернулась, карандаш сломался, он тут же схватил другой, не прерывая расшифровки.
— «Первый» на связи, — голос Сомова дрожал. — Докладывает Ефим. Прямой текст.
Я выхватил листок из-под его руки. Буквы плясали, написанные в спешке.
«Весь тот берег почернел. Их там тьма. Муравейник, в который ткнули палкой. Жгут костры, дым до небес. Гул стоит такой, что землю трясет. Слышно ржание, музыку полковую. Они не прячутся. Они празднуют».
Я смял листок.
Полмиллиона человек. Великая Армия. Вся Европа, собранная под знамена корсиканца, стояла там, за рекой. Тысячи пушек, десятки тысяч лошадей. Стальная лавина, готовая сорваться с цепи.
— Видят нашу сторону? — спросил я.
— «Берег пуст», — продолжил читать Сомов следующую морзянку. — «Русская сторона выглядит спящей. Французы смеются, кричат через реку, машут шапками».
— Пусть машут, — процедил я. — Самонадеянность — лучший маринад для того блюда, что мы им готовим.
Я вышел из землянки. Ночной воздух был густым и влажным. Лес молчал, придавленный нашим напряжением. Восемь моих «Монстров» спали под маскировочными сетями, но расчеты не спали. Люди сидели у лафетов, курили в кулак, вслушиваясь в тишину. Они знали: раз радист начал писать, значит, время пришло.
Я вернулся к схеме огня, разложенной на ящике из-под снарядов.
— Ефиму, дать детали, — скомандовал я радисту. — Мне нужны не эмоции, а геометрия. Где инженеры? Где понтоны?
Ответ пришел через десять минут.
«Саперы пошли к воде. Слышен стук топоров. Тащат лодки. Вижу три точки сбора. Первая — у изгиба, напротив старой ивы. Вторая — правее на триста саженей. Третья — у брода».
— Диктуй координаты! — рявкнул я.
Сомов начал сыпать цифрами. Я наносил точки на карту.
Три переправы. Три артерии, через которые эта чудовищная туша собиралась перекачать свою кровь на нашу землю. Всё именно так, как и было в моей истории.
— Иван Петрович! — окликнул я Кулибина, который возник за спиной, как привидение. — У нас есть цели. Три моста. Распределяем батарею.
Старик подошел к столу, поправил очки.
— Первая и вторая пушки — левый мост. Третья, четвертая, пятая — центральный, там народу будет гуще всего. Шестая, седьмая, восьмая — правый.
— Сектора перекрываются?
— Перекрываются, Егор Андреевич. Можем сосредоточить огонь всех восьми на любой точке, если понадобится. Угломеры выставлены.
— Добро. Передай наводчикам: данные ввести в прицелы, но не дергаться. Ждем, пока мосты коснутся нашего берега. Мне нужны точные привязки по урезу воды.
* * *
Ночь тянулась мучительно медленно. В эфире стоял сплошной писк — наблюдатели корректировали данные по мере того, как французские понтонеры вбивали сваи и вязали плоты. Они работали быстро и основательно. Я почти видел эти мосты: цепочки лодок, накрытые досками, дрожащие под напором течения.
К трем часам ночи мосты были готовы.
«Закончили», — отстучал Ефим. — «Настил уложен. Первые разъезды гусар пробуют доски копытами. Движение пока слабое. Ждут».
— Чего ждут? — пробормотал Иван Дмитриевич.
— Его, — ответил я, глядя на часы. — Спектакль не начинают без примы.
Пять утра.
Небо на востоке начало сереть, разбавляя чернильную тьму предрассветной мутью. Туман над рекой начал редеть.
И тут зуммер радиостанции зазвенел по-другому. Настойчиво, истерично.
«Император!»
Одно слово. Но от него в тесной землянке стало холодно.
«Вижу свиту. Золото, перья, аксельбанты. Он в сером сюртуке. На белом коне. Скачет к воде. Гвардия ревет так, что у меня в ушах звенит. „Виват Император!“ — орут. Шапки в воздух кидают.»
Я представил эту картину. Маленький человек в треуголке, вершащий судьбы мира, стоит на берегу Немана. Перед ним — распростертая, как ему кажется, покорная Россия. За ним — сила, способная смолоть в порошок любое государство.
«Он двинулся! Он на мосту! Переезжает!»
— Может, сейчас? — тихо, с надеждой спросил Иван Дмитриевич. — Один залп, Егор. Осколочно-фугасным. Накроем мост вместе с ним. И всё кончится.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Искушение было чудовищным. Вот он, Корсиканец. В перекрестии невидимого прицела. Десять километров полета снаряда. Двадцать секунд — и нет проблемы 1812 года.
Но я покачал головой.
— Нет.
— Почему⁈ — прошипел глава Тайной канцелярии. — Вы боитесь промахнуться?
— Нет. Я боюсь попасть.
Я повернулся к нему.
— Если мы убьем его сейчас, армия останется там. Потеряет голову, да. Откатится, может быть. Но полмиллиона солдат останутся живы и злы. Вместо него придет кто-то другой. Завтра же. Война продолжится, но станет вязкой, пограничной.
Я ткнул пальцем в карту, туда, где за рекой обозначалась туша вражеского войска.
— Мне не нужна его голова, Иван Дмитриевич. Мне нужна его армия. Вся. Здесь. В ловушке.
Я посмотрел на радиста.
— Передай Ефиму: «Наблюдать». Остальным — огня не открывать. Ждать заполнения плацдарма.
* * *
Поток прорвало.
Как только копыта императорского коня коснулись русского берега, плотина рухнула. Великая Армия хлынула по трем мостам мутной, пестрой, бесконечной рекой.
Сводки шли сплошным потоком.
«Пехота. Идут колоннами по четыре. Плотно. Стучат сапогами по настилу — гул стоит сплошной».
«Артиллерия пошла по центральному. Тяжелые пушки, зарядные ящики. Кони скользят, падают, их поднимают пинками».
«Кавалерия. Кирасиры, уланы».
Я сидел над картой, рисуя круги.
Десять тысяч… Двадцать тысяч…
Они накапливались на нашем берегу. Места было мало. Авангард упирался в лес, задние подпирали передних. Они растекались по лугу, как разлившееся масло.
Сорок тысяч…
— Куда они идут? — спросил Кулибин, заглядывая через плечо.
— Никуда, — ответил я. — Они разворачиваются. Ждут, пока переправится ядро. Им тесно, Иван Петрович. Им очень тесно. И это наша главная удача.
