Шестьдесят тысяч…
Солнце поднялось выше. День обещал быть жарким. Пыль, поднятая тысячами ног, висела над переправой золотистым облаком. Французы чувствовали себя хозяевами положения. Они были веселы. Они шли на прогулку в Москву. Офицеры гарцевали, пехота горланила песни.
Никто не смотрел на далекие, поросшие лесом холмы в десяти километрах к востоку. Кто будет смотреть на пустоту? Русская армия отступает — это знали все, от маршала до маркитантки.
Восемьдесят тысяч…
— Пора бы, Егор Андреевич, — голос Ивана Дмитриевича стал натянутым, как тетива. — Если они начнут выдвигаться в походные колонны, растянутся по дорогам. Тогда придется гоняться за ними по всему лесу. Сейчас они — как сельди в бочке.
Я смотрел на часы. Полдень.
«Сплошная масса», — доложил Ефим. — «Весь луг до опушки занят. Стоят плечом к плечу. Обозы, пушки, люди. Мосты забиты наглухо, движение не прекращается».
Сто тысяч.
Сто тысяч человек на пятачке в пару квадратных верст. Авангард вторжения. Самые лучшие, самые опытные, самые дерзкие.
В груди поднялась холодная, тяжелая волна. Я, менеджер, привыкший управлять процессами, сейчас держал палец на кнопке ликвидации целого города. Это были не цифры в отчете. Это были живые люди, у которых были матери, жены, дети.
Но потом я вспомнил горящую Москву из учебников истории. Вспомнил разоренные деревни. Вспомнил глаза беженцев.
Моя жалость умерла, не родившись.
Я встал. Надел фуражку. Поправил портупею.
— Иван Петрович, — сказал я спокойно. — К орудиям.
Мы вышли из землянки.
Солнце ударило в глаза. Лес пел птичьими голосами, не зная, что сейчас его перекричит гром.
Батарея ждала.
Маскировочные сети были сброшены. Восемь хищных стволов смотрели в небо под точно рассчитанными углами. У каждого орудия замер расчет. Лица «семинаристов» были белыми, как мел. Они понимали. Они слишком хорошо понимали математику убийства.
Я прошел в центр позиции, на небольшое возвышение.
Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как где-то далеко куковала кукушка, отсчитывая кому-то года. Кому-то, но не тем ста тысячам на нашем берегу.
— Слушать мою команду! — мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Установки — по списку номер один! Взрыватели — осколочные! Заряд полный!
Расчеты зашевелились. Лязгнули замки. Снаряды скользнули в казенники. Пакеты с пироксилином легли следом.
Вжик. Клац. Вжик. Клац.
Восемь раз.
Скрежет металла прозвучал как заряжание гильотины.
— Наводка проверена! — доложил старший офицер батареи, голос его сорвался на фальцет. — Откаты свободны! Сектора чисты!
Я поднял руку.
Сейчас я изменю историю. Прямо сейчас. Не книгами, не реформами, а килограммами смерти, упакованными в сталь.
Я вспомнил взгляд Каменского. «Победителей не судят».
— Батарея! — крикнул я, и эхо метнулось в верхушки елей.
Я выдохнул воздух из легких.
— Беглым… ОГОНЬ!
* * *
Я ждал грома. Привычки, въевшиеся в подкорку за время чтения мемуаров о наполеоновских войнах, требовали гулкого, утробного «БУМ», от которого дрожит диафрагма, и клубов густого, жирного дыма, застилающего горизонт.
Но физика — дама строгая. Она плевать хотела на мои ожидания.
И вместо грома лес хлестнули.
Восемь резких, сухих щелчков слились в один рваный треск. Словно великан сломал о колено восемь сухих бревен разом.
ТРАК-ТРАК-ТРАК!
Никакого дыма. Никакой гари. Пироксилин сгорал чисто, мгновенно превращаясь в раскаленный газ.
Я смотрел на первое орудие. Ствол хищно дернулся назад, скользнув по направляющим. Гидравлический тормоз, мое детище и гордость Кулибина, с шипением погасил чудовищную энергию отдачи, превратив её в тепло. Лафет даже не шелохнулся, не подпрыгнул, вгрызшись сошниками в грунт. Ствол мягко, словно по маслу, выехал обратно.
— Заряжай! — орал командир расчета, хотя его и так слышали отлично.
Звона в ушах не было. Был только свист. Восемь стальных сигар, раскрученных нарезами, пронзили воздух и ушли в зенит, растворяясь в синеве.
Я нажал кнопку секундомера.
— Раз… Два… Три…
Десять километров. Баллистическая дуга. Время полета — чуть меньше сорока секунд. Сорок секунд тишины, отделяющей старый мир от нового.
Расчеты работали как заведенные. Я видел их лица — сосредоточенные, белые, с закушенными губами. Они не видели врага. Они видели только казенник, снаряд и картуз.
Вжик — затвор открыт. Стука гильзы нет, у нас раздельное заряжание. Опытный номер расчета уже сует в зев новую стальную смерть. Следом летит пакет с «древесной ватой».
Клац — затвор закрыт.
— Готов!
— Огонь!
Снова сухой треск. Еще восемь снарядов ушли вдогонку первым, пока те еще не достигли верхней точки траектории. Мы создавали в небе стальной конвейер.
— Тридцать… Тридцать пять… — шептал я, глядя на стрелку.
Рядом стоял Иван Дмитриевич. Он нервно вцепился в борт траншеи. Он, мастер тайных операций, сейчас чувствовал себя неуютно. Здесь не было полутонов. Здесь работала голая математика.
В радиорубке Сомов ждал сигнала. Его лицо вдруг исказилось, рот приоткрылся.
— Есть! — закричал он, срываясь на фальцет.
Я метнулся к нему.
Радист вглядывался в точки и тире, нервно шевеля губами.
— Матерь Божья… Барин! Они… Они просто исчезли!
— Доклад по форме! — рявкнул я. — Координаты! Эффект!
— Центральный мост! — быстро ответил радист, перекрывая какой-то далекий, нарастающий гул. — Первые четыре легли кучно! Прямо в середину! Понтонов нет! Щепки летят выше леса! Вода… вода встала стеной!
Я закрыл глаза, представляя эту картину.
Полкило пироксилина в каждом снаряде. Бризантность, превышающая черный порох в разы. Это не ядра, которые ломают пару досок и отскакивают. Это фугасы, которые рвут материю реальности.
— Левый мост! — продолжал радист. — Накрыт! Там шла кавалерия… Лошади… люди… Всё в кашу! Река кипит!
— Корректировка! — скомандовал я, оборачиваясь к батарее. — Прицел наш берег! Беглым! Темп максимальный! Не давать им опомниться! Засыпать!
Конвейер набрал обороты.
ТРАК-ТРАК! ТРАК-ТРАК-ТРАК!
Стволы начали греться. От них шло марево, искажающее воздух. Но смазка держала, сталь терпела.
Мы посылали по восемь снарядов за один раз. Каждые десять секунд где-то там, за десять верст, что-то взрывалось.
— Они не понимают! — голос радиста дрожал от ужаса и какого-то дикого, злого восторга. — Они мечутся! Они не видят дыма! Они думают, что это мины! Или кара небесная! На берегу давка! Задние напирают на передних, толкают их в воду, а там… там мясо!
Я посмотрел на карту. Три тонкие ниточки переправ. Сейчас они рвались.
— Перенести огонь! — скомандовал я. — Квадрат двенадцать-четыре — скопление на берегу!
Расчеты переводили маховики. Секундная заминка — и снова сухой треск.
Мы работали механически. Без гнева. Без жалости.
Шум боя до нас не долетал. Десять километров леса глушили крики умирающих. Мы слышали только свои механизмы. Лязг затворов, шипение гидравлики, команды офицеров. Это было похоже на работу в цеху. Только продукцией этого цеха была смерть.
— Три минуты, — сказал Иван Дмитриевич, глядя на часы. — сорок выстрелов.
— Мало, — буркнул я. — Что с авангардом? С теми, кто успел перейти?
— Они встали! — доложил радист. — Они слышат разрывы сзади. Оборачиваются. Видят, что мостов нет. Видят столбы воды и огня. Строй ломается! Офицеры пытаются их развернуть, машут саблями, но солдаты бросают ружья! Паника, барин! Страшная паника!
— Добить, — сказал я тихо. — Перенести огонь всех орудий на наш берег. Квадраты с восьмого по десятый — после каждого выстрела смещение. До последнего снаряда.
Батарея послушно довернула стволы.
— Это бойня… — прошептал радист. — Ефим шлет, что они бегут… Они прыгают в реку, пытаются плыть обратно. Тонут. Все смешалось. Кони топчут людей. Телег не видно — одни щепки летят.
