Мы не пошли в город. Мы встали лагерем в заброшенной усадьбе верстах в пяти, в глухом яблоневом саду, одичавшем и заросшем крапивой. Это было оговоренное место встречи.
Сомов, мой главный радист, которого я отправил вперед с приказом передать информацию на телеграф, ждал нас у покосившихся ворот.
Вид у парня был ошалелый. Он сидел на ступенях барского дома, а вокруг него, словно серпантин после праздника, вились кольца бумажной телеграфной ленты. Её было много. Метры.
При виде нашей колонны он вскочил, путаясь в бумаге.
— Егор Андреевич! Барин! — заорал он, маша рукой с зажатым в ней мотком ленты. — Есть связь! Москва ответила!
Я спрыгнул с коня, бросив поводья Захару. Ноги гудели после перехода.
— Что там? — спросил я, подходя. — Расстрел? Трибунал? Или просто каторжные работы?
Иван Дмитриевич подошел следом, сохраняя свое привычное ледяное спокойствие, хотя я видел, как мелко подрагивают его пальцы.
Сомов протянул мне начало ленты.
«ВОРОНЦОВУ. ЛИЧНО. В РУКИ. СРОЧНО», — гласили первые слова, выбитые телеграфным аппаратом.
Я начал читать, перебирая бумажную змею. Текст был сбивчивый, эмоциональный — насколько это вообще возможно для морзянки. Каменский, похоже, диктовал бегая по кабинету, не выбирая выражений.
«ПОЛУЧИЛ ДОКЛАД НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. ПОДТВЕРЖДАЮТ ПОЛНЫЙ РАЗГРОМ. ГОВОРЯТ РЕКА ВСТАЛА НА ДЫБЫ. ГОВОРЯТ ФРАНЦУЗ БЕЖИТ КАК ЗАЯЦ».
Дальше шли пропуски, видимо, помехи на линии, и снова текст:
«…ШОК. МОИ ГЕНЕРАЛЫ КРЕСТЯТСЯ. ГОВОРЯТ ТЫ ОТКРЫЛ ВРАТА АДА. НО ГЛАВНОЕ — ОНИ УШЛИ. КУРЬЕРЫ С ГРАНИЦЫ ПОДТВЕРЖДАЮТ: ВРАГ ОСТАВИЛ БЕРЕГ. ОТХОДЯТ В ГЛУБЬ ЕВРОПЫ. ЭТО ПОБЕДА ПОЛКОВНИК. ЧИСТАЯ И НЕМЫСЛИМАЯ ПОБЕДА».
Я перевел дух. Старый фельдмаршал был доволен. Это чувствовалось в каждой букве. Но меня интересовало другое.
— Читай дальше, — тихо сказал Иван Дмитриевич, заглядывая через плечо. — Что Петербург? Что Императрица?
Я отмотал еще метр ленты.
«ДОЛОЖИЛ ГОСУДАРЫНЕ. В ПЕТЕРБУРГЕ ПАНИКА. БАРКЛАЙ ТРЕБОВАЛ ТВОЕЙ ГОЛОВЫ ЗА САМОУПРАВСТВО И ПОДЛОГ. КРИЧАЛ ЧТО ТЫ УКРАЛ КАЗЕННЫЕ ПУШКИ И ПОДСТАВИЛ ИМПЕРИЮ ПОД УДАР».
У меня сжалось сердце. Ну вот и всё. Система не прощает, когда её обходят.
Но следующая фраза заставила меня замереть.
«НО КОГДА ПРИШЛИ НОВОСТИ ИЗ ВИЛЬНО… КОГДА СТАЛО ЯСНО ЧТО ВТОРЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ… ГНЕВ СМЕНИЛСЯ. СНАЧАЛА ТИШИНА. ПОТОМ ШЕПОТ. А ПОТОМ ЕКАТЕРИНА СКАЗАЛА: „ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ СУДЯТ. ЕСЛИ ОН СПАС РОССИЮ ВОСЕМЬЮ ПУШКАМИ, ЗНАЧИТ, ОН ЗНАЛ ЧТО ДЕЛАЛ“».
Я перечитал это дважды.
— «Победителей не судят», — эхом повторил Иван Дмитриевич. — Каменский сдержал слово. Он прикрыл нас.
— Читайте до конца, — сказал Сомов, и в его голосе звучала благоговейная дрожь.
Я размотал остаток ленты.
«ПРЕДСТАВЛЕН К ОРДЕНУ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ. ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ — НАГРАДЫ И ПОВЫШЕНИЕ. ТВОЙ ЗАВОД ПОЛУЧАЕТ СТАТУС ИМПЕРАТОРСКОГО АРСЕНАЛА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ. ФИНАНСИРОВАНИЕ НЕОГРАНИЧЕННОЕ. ВОЗВРАЩАЙСЯ В ТУЛУ, ГЕРОЙ. МЫ ЖДЕМ».
Лента выскользнула из пальцев и упала в дорожную пыль.
Я сел на ступени рядом с Сомовым. Ноги отказывались держать. Напряжение последних месяцев, страх, бессонные ночи, адская работа в цехах, река крови на переправе — всё это вдруг навалилось разом, придавив к земле бетонной плитой.
Кулибин подошел, поднял ленту, бережно смотал её.
— Значит… не расстреляют? — спросил он по-деловому, поправляя очки.
— Нет, Иван Петрович, — я поднял голову и посмотрел на него. — Не расстреляют. Наоборот. Теперь нам придется работать втрое больше. Теперь они поверят. И захотят еще.
— Это хорошо, — кивнул старик. — Чертежи у меня готовы. Я там придумал, как подачу снарядов ускорить…
— Ты понимаешь, что ты сделал, Егор? — спросил Иван Дмитриевич. — Ты не просто остановил Наполеона. Ты дал Империи дубину, которой она теперь будет грозить всему миру. И мир этот… он изменится. Сильно изменится.
— Я знаю, — ответил я. — Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мы едем домой.
* * *
Полог походного шатра был соткан из грубой парусины. Я знал каждую ниточку в этом переплетении, каждое пятнышко копоти от свечи, которую Захар ставил у входа. Я закрыл глаза в лесу под Смоленском, чувствуя под щекой жесткий войлок седла, заменявший подушку. Тишина была звенящей, той особенной тишиной безопасности, которая наступает только после великой победы. Мы остановили Наполеона. Мы переписали историю. Я засыпал с мыслью о Маше, о сыне, о том, как войду в свой кабинет в Туле и впервые за месяцы сниму эти проклятые сапоги…
* * *
Пробуждение ударило не светом. Оно ударило звуком и болью.
Меня не просто разбудило — меня вышвырнуло из реальности. Ощущение было такое, будто мое тело пропустили через гигантскую, ржавую мясорубку, ломая кости и перекручивая жилы. Мир вокруг схлопнулся в черную воронку, а потом взорвался миллионом искр.
В нос ударил запах. Не леса. Не конского навоза.
Металлическая пыль. Застоявшийся, спертый воздух подземелья. Дешевый женский парфюм. Перегар какого-то мужика слева.
Я распахнул глаза, пытаясь вдохнуть, но легкие горели огнем.
Шатер исчез. Звездное небо Смоленщины исчезло.
Вместо этого надо мной плыл грязно-белый пластиковый потолок с мигающими люминесцентными лампами. Ритмичный стук колес о стыки рельсов… Тудун-тудун. Тудун-тудун. Этот звук я не слышал уже пять лет. Или пять минут?
Голова раскалывалась, как перезрелый арбуз. Картинка перед глазами плыла, двоилась, распадалась на пиксели. Я попытался пошевелить рукой — на ней не было ни мозолей от поводьев, ни въевшейся в поры оружейной смазки, ни шрамов от щелочи, которой мы отмывали взрыватели той страшной зимой. Рука была чистой, гладкой, с аккуратно подстриженными ногтями. Рука офисного менеджера Алексея Романова.
В ушах, сквозь гул крови, пробился механический, равнодушный голос:
— Станция Баррикадная. Будьте осторожны при выходе.
Баррикадная.
Это слово прозвучало не как название станции. Оно прозвучало как выстрел стартового пистолета.
Память — странная штука. Она работает быстрее сознания. Я еще не понял, кто я — Егор Андреевич Воронцов, полковник и спаситель Империи, или Алексей, неудачник-менеджер, едущий после увольнения домой, — но мое тело уже знало, что произойдет.
Дежавю накрыло цунами.
Я помнил этот момент. Я проживал его. Пять лет назад по моему личному времени. Секунду назад по времени этого мира.
Сейчас тряхнет. Сейчас погаснет свет. Сейчас раздастся скрежет металла, раздираемого бетоном, крики людей, звон битого стекла. Авария в тоннеле. Та самая, что отправила меня в 1807 год.
Я не думал. Времени на мысли не было.
Я рванулся вперед. Мое тело, еще не забывшее рефлексов полковника артиллерии, сработало быстрее, чем сонный мозг менеджера. Я оттолкнул какого-то парня в наушниках, стоявшего у двери. Тот возмущенно хрюкнул, но отлетел, как кегля.
Моя рука, та самая, гладкая и слабая, но ведомая волей человека, одной командой разгромившего французскую армию, взметнулась вверх.
Красная ручка. Стоп-кран.
Пальцы сомкнулись на холодном пластике.
«Рви!» — скомандовал внутренний голос. Голос того Егора, который командовал залпом пироксилином.
Я дернул вниз. Со всей дури.
ПШШШШШ!
Звук стравливаемого воздуха ударил по перепонкам.
Поезд дернулся, словно гигантский зверь, получивший пулю в хребет. Инерция швырнула пассажиров вперед. Кто-то закричал. Девушка с телефоном полетела на пол, выронив гаджет. Тот самый парень в наушниках врезался лбом в поручень.
Меня самого впечатало в стену вагона, выбивая воздух из легких.
Скрежет тормозных колодок был таким пронзительным, что казалось, у меня сейчас лопнут перепонки. Искры за окном превратились в сплошную огненную полосу.
Скорость падала. Резко.
Но удара не было.
Не было того самого страшного удара, когда вагон сминается в гармошку. Когда металл рвет плоть.
