Вагон дрожал, выл, сопротивлялся законам физики, но тормозил. До скрежета, до вони паленой резины и раскаленного металла.
И вдруг всё замерло.
Тишина.
Не лесная, спокойная. А городская, напряженная, наэлектризованная тишина подземелья.
Свет мигнул, но не погас. Только аварийное освещение загорелось тусклым желтым спектром, отбрасывая длинные тени.
Люди вокруг начали подниматься, ошарашенно озираясь.
— Ты че творишь, урод⁈ — заорал кто-то из конца вагона. — Совсем обдолбался⁈
— Поезд сломал, придурок!
— Женщине плохо! Воды дайте!
Они орали на меня. Они матерились. Они отряхивали свои драгоценные пальто и искали упавшие айфоны.
Они были живы.
Я сполз по стенке на пол, глядя на свою руку. Она дрожала. Мелкой, противной дрожью.
— Живы… — прохрипел я. Голос был чужим, слабым. Не командирским. — Все живы…
— Ты больной⁈ — ко мне подскочил плотный мужик в кожаной куртке, замахиваясь. — Я щас тебе…
Он осекся. Видимо, что-то было в моем взгляде. Взгляде человека, который только что вернулся из ада и привел оттуда полк призраков.
Мужик замер, опустив руку.
— Впереди, — я кивнул головой в сторону кабины машиниста. — Там бетон. Авария. Пути разрушены.
— Чего ты несешь? — растерянно спросил он.
— Я… — я сглотнул вязкую слюну. — Я знаю.
В этот момент динамик ожил. Голос машиниста был искажен помехами, в нем слышалась паника и недоверие:
— Уважаемые пассажиры… Просим сохранять спокойствие… По техническим причинам… На путях препятствие… Сход состава предотвращен…
Вагон ахнул. Единым, многоголосым выдохом.
Мужик в кожаной куртке побледнел, медленно отступая от меня. Люди смотрели на меня уже не как на психа, а как на привидение.
А я сидел на грязном полу вагона московского метро, прижавшись спиной к холодному пластику, и улыбался.
Я только что спас сотни жизней.
Я закрыл глаза, и на секунду сквозь гул метро мне почудился запах смоленского леса и тихий, уверенный голос Ивана Дмитриевича: «Победителей не судят, Егор Андреевич».
Резко зашипели двери, открываясь в темноту тоннеля. Где-то вдали завыла сирена. Пора было выходить. На станцию. В новую жизнь. В старый мир, который я только что изменил одним движением руки.
* * *
Я не помню, как выбрался из вагона. Людской поток, пахнущий гарью, страхом и дорогими духами, вынес меня на перрон, а затем и на поверхность. Ноги ступали по граниту, но мышечная память искала под сапогом податливую грязь смоленского тракта.
Улица встретила меня ревом. Это был бестолковый, истеричный гул мегаполиса: клаксоны, сирены, шум шин по асфальту, обрывки чужих разговоров.
Москва. Двадцать первый век.
Я рухнул на первую попавшуюся скамейку бульвара. Спина взмокла, руки тряслись, как у контуженого новобранца после первой атаки. Я смотрел на свои ладони. Чистые. Руки офисного планктона — Алексея Романова.
Воздух здесь был другим. Он не пах лесом и свободой. Он пах бензином и пылью.
— Господи… — прошептал я, закрывая лицо ладонями.
А как же Маша? Моя Машенька с ее теплыми руками и запахом парного молока? Как Сашка, мой маленький наследник, который только-только начал уверенно держать деревянную саблю? Я бросил их? Я предал их, сбежав в уютное будущее, где есть горячая вода и антибиотики?
Паника накрыла ледяной волной. Я ощупал карманы джинсов — ткани, казавшейся теперь непривычно грубой и жесткой. Пальцы наткнулись на холодный, гладкий прямоугольник.
Смартфон. Черное зеркало цивилизации.
Я достал его. Экран ожил, ударив по глазам неестественно ярким светом. Батарея — 12%. Связь — LTE. Время — 15:42. Та же дата, что и при аварии. Для мира прошла секунда. Для меня — жизнь.
Поисковая строка.
«Хронология истории России начиная с 19 века кратко».
Интернет, величайшее изобретение человечества, выплюнул ответ за доли секунды.
Я читал, и буквы расплывались перед глазами. Дыхание перехватило.
«…Вторжение Наполеона в 1812 году было остановлено на границе в ходе Неманского инцидента. Внезапная гибель большей части французского авангарда и последующее политическое давление Коалиции привели к подписанию Тильзитского мира-2 на условиях России…»
Остановлено. Не было пожара Москвы. Не было Бородино. Неманский инцидент.
Я листал дальше, глотая абзацы.
«…Отсутствие разорительных войн на территории Империи способствовало промышленному буму… Первая Мировая война предотвращена благодаря политике технологического сдерживания и „вооруженного нейтралитета“ Российской Империи… Экономическая гегемония к середине XX века…»
Ни Вердена. Ни Освенцима. Ни Хиросимы.
Я откинулся на спинку скамейки и расхохотался. Прохожие шарахались, косясь на безумца в грязной куртке, хохочущего в голос посреди мирного города. Это был смех человека, который только что узнал, что не зря ел землю и убивал людей.
Россия — сверхдержава. Не бензоколонка, а технологический гигант. Значит, импульс не угас. Значит, кто-то подхватил знамя, когда я исчез.
Я снова склонился над экраном. Пальцы вбили новый запрос.
«Александр Егорович Воронцов».
Википедия. Статья огромная, с портретом.
На черно-белой гравюре на меня смотрел пожилой мужчина с умными, пронзительными глазами и волевым подбородком. Моим подбородком.
«Александр Егорович Воронцов (1809–1885) — великий русский инженер, промышленник и государственный деятель. Основатель Тульской Технической Академии. Создатель первой Всероссийской радио-сети и системы железнодорожного сообщения на паровой тяге высокого давления…»
Я читал список его наград и достижений, и по щекам текли слезы. Я не вытирал их.
«…В своих мемуарах А. Е. Воронцов утверждал, что лишь следовал заветам и чертежам, оставленным его отцом, загадочно исчезнувшим полковником Е. А. Воронцовым. Внедрил технологии конвейерной сборки, стандартизации, разработал основы нефтехимии…»
Он нашел сейф. Мой умный, упрямый мальчик нашел сейф в кабинете, который я просил Машу беречь. Он прочел мои тетради. Он понял.
— Молодец, — прошептал я экранному портрету. — Какой же ты молодец, сынок.
В этот момент телефон в руке завибрировал, разорвав тишину бульвара громкой, попсовой мелодией.
Я вздрогнул. На экране высветилось имя: «Маруська».
И фото.
Это была она. Моя Маша. Те же глаза — огромные, цвета летнего неба. Тот же разлет бровей. Только на этом фото она улыбалась на фоне каких-то пальм, с яркой помадой на губах и модной стрижкой.
Современная Маша. Девушка, которую я любил «до». И которую полюбил там, в прошлом, заново.
Палец завис над зеленой кнопкой. Сердце ухнуло куда-то в пятки, сильнее, чем перед залпом батареи.
— Алло? — хрипло сказал я. Голос не слушался.
— Леш? — родной, до боли знакомый голос. Чуть обеспокоенный, торопливый, живой. — Ты где? У тебя все хорошо?
Я закрыл глаза. Этот тембр я слышал, когда она пела колыбельную Сашке. Этот голос шептал мне «люблю», когда я уходил на войну.
— Да… — я сглотнул ком в горле. — Да, Машуня. Жив. Здоров.
— Слава Богу! — выдохнула она в трубку. — Я тут ленту листаю, в новостях ужасы какие-то про метро пишут, авария на твоей ветке. Сердце не на месте. У тебя точно все в порядке, Леш? Голос какой-то… странный.
— Просто устал, — соврал я. — Переволновался. Но я выбрался. Я в норме.
— Ну хорошо… Фух, напугал. — Тон сменился на бытовой, деловой. — Ты же помнишь, что у нас сегодня ужин с моими родителями? В семь, в том ресторане на Таганке. Папа очень ждет.
Ужин с родителями.
Я едва не расхохотался снова. Я, человек, который убедил фельдмаршала Каменского нарушить приказ Императрицы, который заставил бежать Наполеона, теперь должен идти на смотрины к современным тестю и теще.
— Помню, конечно, — сказал я, и улыбка сама собой наползла на лицо. — Буду. В срок. Как штык.
— Люблю тебя, аккуратнее там! — чмокнула она и отключилась.
