Иван Дмитриевич, стоявший чуть поодаль, молча кивнул, принимая правила игры. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видел, как напряглись желваки на его скулах.
— Я не давал приказа красть казенное имущество, — продолжал Каменский, глядя мне прямо в переносицу. — Я не давал приказа формировать незаконное вооруженное формирование. И я уж точно не давал санкции на самоуправство в прифронтовой полосе.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Вы действуете сами. На свой страх и риск. Без тылового обеспечения. Без связи и без прикрытия.
Ветер рванул полы его шубы, но он даже не пошевелился.
— Если у вас кончится порох — интенданты вам его не дадут, потому что вас нет в списках довольствия. Если у вас падут лошади — вы потащите пушки на себе, потому что рембаты вас не знают. Если вас остановят жандармы — я пальцем не пошевелю, чтобы вытащить вас из петли. Вы — призраки. А призраков не судят, их просто развеивают.
Жесткость его голоса была абсолютной. Никаких лазеек. Никакой надежды на «звонок другу» в критический момент.
— Но, — голос Каменского вдруг дрогнул, став на полтона ниже, человечнее. — Если вы победите… Если твои железные монстры, полковник, сделают то, что ты обещал… Если вы сломаете хребет хотя бы одному корпусу Наполеона…
Он глубоко вздохнул, и облачко пара вырвалось изо рта.
— Тогда вы — герои. Тогда я лично приколю тебе Георгия на грудь, даже если для этого придется сорвать его с собственного мундира. Победителей не судят, Воронцов. Победителям прощают всё. Даже воровство у короны.
Он снова стал жестким, гранитным.
— А если нет… Если ты облажаешься. Если твои пушки завязнут, сломаются или, не приведи Господь, достанутся французам как трофей…
Он ткнул в меня набалдашником трости. Больно, прямо в грудь, туда, где под кителем билось сердце.
— Трибунал будет для тебя милостью. Потому что до трибунала ты не доживешь. Я сам тебя найду. Из-под земли достану. И расстреляю лично, своей рукой, как собаку, предавшую хозяина. За растрату доверия и за гибель надежды.
Мы стояли друг напротив друга — старый волк, видевший еще суворовские походы, и я, менеджер из будущего, пытающийся переписать историю на коленке.
— Я понял, ваше сиятельство, — хрипло ответил я. Горло пересохло на морозе. — Условия приняты.
— «Приняты»… — передразнил он с горькой усмешкой. — Это тебе не векселя подписывать у лабазника. Это контракт с дьяволом, полковник. И чернила в нём — твоя кровь.
Он резко развернулся, потеряв к нам интерес. Словно мы уже стали теми самыми призраками, о которых он говорил.
— Всё. Убирайтесь. Чтобы духу вашего в Москве не было. И помните: вы сами по себе. Бог вам судья, а не Генеральный штаб.
Каменский зашагал прочь, к ожидающей карете, тяжело опираясь на трость. Его гренадеры сомкнули строй вокруг него, отсекая нас от мира живых, легальных людей.
Мы с Иваном Дмитриевичем остались одни на пустой набережной.
Несколько секунд мы молчали. Слышно было только, как ветер свистит в кованой решетке ограждения да трещит лед на реке.
— Ну что, — тихо произнес глава Тайной канцелярии, глядя на удаляющуюся спину фельдмаршала. — Получили благословение?
— Больше похоже на проклятие, — отозвался я, аккуратно, словно величайшую драгоценность, пряча бланк с печатью за пазуху.
— Это и есть свобода, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич повернулся ко мне. — Самая полная, самая страшная свобода. Делай что хочешь. Но плати за всё сам.
Он запахнул воротник.
— Бревна. Нам нужно найти много хороших, тяжелых бревен. И сделать это так, чтобы ни одна штабная крыса не заподозрила подмены, пока ящики не вскроют в Нижнем Новгороде.
— А ящики вскроют не скоро, — мрачно усмехнулся я, чувствуя, как адреналин, схлынувший было во время разговора, снова начинает разгонять кровь. — Инструкция предписывает «длительное хранение». Они будут лежать там годами. Пока мы будем жечь порох.
— Или пока нас не повесят, — философски заметил Иван Дмитриевич. — Пошли к саням. Надо возвращаться в Тулу. У нас есть несколько дней, чтобы превратить артиллерийский полк в банду благородных разбойников.
Мы двинулись по хрустящему снегу прочь от Кремля, два государственных преступника с мандатом на спасение Родины.
Глава 21
Зима в этом году выдалась не просто холодной — она была какой-то стеклянной, пронзительно-злой. Казалось, сам воздух над Тулой звенел от напряжения, как перетянутая струна.
Завод, однако, не мерз. Он гудел. Дрожал. Дышал паром и дымом в низкое серое небо.
Я шел по главному сборочному цеху. Здесь было шумно, но это был хороший шум. Ритмичный. Вжик напильника, стук молотка — симфония войны, переложенная на язык металла.
Но мы не делали пушки.
Официально — ни одной.
На длинных столах, уходящих в перспективу, лежали не массивные стволы гаубиц, а ложи. Тысячи ореховых и березовых лож. Мы гнали штуцеры.
Министерство смилостивилось. Барклай, отобрав у нас артиллерию, решил «подсластить пилюлю» и завалил завод заказом на стрелковое оружие. «Если уж ваши мастера так наловчились сверлить сталь, — гласило предписание, — то извольте обеспечить егерей нарезным оружием нового образца».
И мы обеспечивали.
Я взял со стойки готовый штуцер. Тяжелый, хищный, с укороченным стволом. Вместо капризного кремня — мой пьезоэлектрический замок. Кварцевый кристалл, ударник, провод, искра. Никаких осечек в дождь. Никакого «порох на полке отсырел».
— Хороша, чертовка, — пробормотал проходивший мимо Василий Петрович. Старый мастер больше не ворчал про «убийство души». Он привык к конвейеру. Теперь он был старшим смены и гонял молодежь так, что щепки летели. — Пятьсот стволов за неделю сдали, Егор Андреевич. Приемка военная ни одного не завернула.
— Работайте, Василий Петрович, — кивнул я. — Армии нужно много.
Я вернул штуцер в пирамиду.
Это была наша ширма. Наш фасад. Мы честно, с пролетарским энтузиазмом выполняли госзаказ. Обозы с ящиками, набитыми винтовками, уходили из ворот завода регулярно, под барабанный бой и одобрительные кивки интендантов.
А другие обозы — с длинными, тяжелыми ящиками, в которых по документам лежали «Секретные Орудия ГАУ-12» — ушли на восток еще в декабре. В Нижний Новгород.
Я вспомнил тот день. Мороз, пар изо рта лошадей, суровые лица конвоя. Мы провожали восемьдесят ящиков. Восемьдесят гробов надежды русской армии.
Только внутри лежали не пушки. Мы с Иваном Дмитриевичем лично, ночью, при свете фонарей, грузили туда отборные дубовые бревна, окованные железом для веса, и камни. Ящики были опечатаны сургучом с имперскими орлами. Инструкции коменданту нижегородских складов были строжайшими: «Не вскрывать до особого распоряжения. Хранить в сухом месте. Охранять как зеницу ока».
Пусть охраняют дрова. Главное, что в Петербурге успокоились. Там поставили галочку: «Опасная игрушка Воронцова убрана в долгий ящик».
Я прошел сквозь цех, кивая рабочим, и свернул в боковой коридор, к старому литейному флигелю.
Здесь охраны было больше, чем у императорской спальни.
У массивных дверей стояли люди Ивана Дмитриевича. Не сонные вахтеры, а волкодавы в штатском, с револьверами под тулупами. Они знали меня в лицо, но каждый раз требовали пароль.
— «Северный ветер», — бросил я.
— «Ломает лед», — отозвался старший и лязгнул засовом.
Я вошел внутрь.
Здесь был другой мир. Здесь не было суеты конвейера. Здесь царила тишина храма или операционной.
Посреди зала, под ярким светом «моих» пневматических ламп, стояли они.
Восемь красавиц.
Мы не могли спрятать восемьдесят орудий. Это было физически невозможно — слишком много металла, слишком много людей вовлечено. Но восемь…
Одну батарею.
— Иван Петрович, — негромко позвал я.
Кулибин вынырнул из-за лафета. Он похудел за эту зиму, осунулся, но глаза за стеклами очков горели фанатичным огнем.
