На прогалине, под навесом из парусины, сидел первый взвод. Тридцать человек. Они сидели на грубо сколоченных скамьях, впившись глазами в черную доску. Перед ними стоял Николай Федоров. Он яростно чертил мелом геометрические фигуры.
— Забудьте то, что вы видите глазами, — голос Николая звучал хрипло, но уверенно. — Глаз врет. Глаз говорит вам: враг там, за березой. А физика говорит: враг там, где сходятся координаты.
Он ткнул мелом в центр треугольника.
— Деривация! Кто ответит?
Рыжий паренек в первом ряду, бывший дьячок, вскочил, одергивая новенький мундир.
— Снаряд, вращаясь в полете, отклоняется в сторону вращения из-за разности давлений набегающего потока воздуха, ваше благородие! Для наших нарезов — уход вправо!
— Садись, — кивнул Николай. — А теперь главное. Угловая скорость цели. Если кавалерия идет галопом поперек вашего сектора обстрела, вы должны выносить точку прицеливания не на корпус лошади, а на три фигуры вперед. Иначе снаряд прилетит в пустую землю, а гусары уже будут рубить вас шашками.
Я остановился в тени сосны, наблюдая. Они не маршировали. Они не тянули носок. Их пуговицы были, возможно, не идеально начищены. Любого унтера, увидевшего это сборище сутулых «ботаников» с логарифмическими таблицами в руках, хватил бы удар. Но я видел другое.
Я видел, как в их глазах зажигается понимание.
Они больше не были «серой скотиной», которую гонят на убой. Им дали в руки власть над пространством. Им объяснили, что с помощью цифр можно убить человека, которого ты даже не видишь. И это ощущение могущества пьянило их сильнее водки.
— Панорама Герца, — продолжал Николай, беря со стола наш драгоценный прибор. — Это не подзорная труба, чтобы разглядывать девок на сеновале. Это угломерный инструмент. Вы смотрите вперед, но видите всё вокруг.
Он передал панораму по рядам. Солдаты брали её бережно, двумя руками, словно святыню. Они уже знали цену этой «игрушке» — больше, чем их годовое жалованье.
— Шкала в тысячных, — бубнил Николай. — Одна тысячная — это сажень на двух верстах. Ошибка в одно деление — и вы мажете. Мажете — и пехота остается без поддержки. Пехота гибнет.
Я двинулся дальше, к орудийным дворикам.
Там, в капонирах, укрытые маскировочными сетями, стояли наши «звери». Восемь гаубиц. Восемь стальных монстров.
Возле третьего орудия шла тренировка заряжающих.
Я подошел тихо, стараясь не мешать. Инструктором здесь был я сам, но сейчас процессом руководил мой лучший ученик, унтер из старых егерей, переученный на новый лад.
— Стоп! — рявкнул унтер. — Отставить!
Расчет замер. Молодой парень, державший в руках учебный картуз с опилками (имитация пироксилина), испуганно моргнул.
— Ты что делаешь, дубина стоеросовая? — унтер подошел к нему вплотную. — Ты как картуз держишь? Как баба мешок с семечками?
— Так ведь… удобно, — пролепетал парень.
— Удобно штаны в нужнике снимать! — отрезал унтер. — А пироксилин уважения требует. Уронишь — полбеды. А если песчинка на лоток попадет? А если заусенец на рукаве ткань порвет и порох рассыплется в казеннике?
Он повернулся к строю.
— Слушать сюда! Пироксилин — это не черный порох. Это гнев Господень в чистом виде. Он горит жарче ада и быстрее мысли. Если в затворе останется грязь, если вы нежно, как невесту, не дошлете заряд — будет осечка. Или затяжной выстрел. Или разрыв.
Я вышел из тени.
— Смирно! — гаркнул унтер.
— Вольно, продолжать, — махнул я рукой, подходя к казеннику. — Дай-ка сюда снаряд.
Солдат протянул мне болванку. Тяжелая, холодная сталь, медный поясок тускло блестит на солнце.
— Смотрите, — я поднял снаряд. — Вы привыкли, что в армии всё делается силой. «Бери больше, кидай дальше». Здесь это не работает. Здесь нужна музыка.
Я подошел к открытому затвору.
— Заряжание — это танец. Раз — снаряд на лоток. Два — плавный толчок. Не удар! Толчок. Вы должны почувствовать, как ведущий поясок вошел в нарезы. Щелчок. Слышите?
Я мягко толкнул снаряд. Глухой, сытый звук.
— Три — картуз. Четыре — закрыть затвор.
Я взялся за рукоять.
— Никакого лязга. Металл не должен бить о металл. Это вам не кузница. Затвор должен скользить, как по маслу.
Вжик. Клац.
Движение было слитным, текучим.
— А теперь, — я повернулся к парню, которого отчитывал унтер. — Завязывайте ему глаза.
По рядам прошел шелест. Это было моим личным нововведением. «Слепой метод».
— Глаза вам в бою не понадобятся, — сказал я, пока парню затягивали повязку на лице. — Будет дым. Будет ночь. Будет страх, от которого темнеет в глазах. Ваши руки должны знать пушку лучше, чем собственное тело. Вы должны чувствовать казенник кожей.
— К орудию! — скомандовал я.
Парень нащупал снаряд. Его руки дрожали, но он взял вес правильно, прижав локти к бокам.
— Заряжай!
Он шагнул вперед. Снаряд скользнул в казенник. Чуть стукнул о край, но вошел.
— Прибойник!
Он нашарил палку с мягким наконечником. Толчок.
— Картуз!
Вот тут он замешкался. Пальцы судорожно искали заряд.
— Спокойно, — сказал я тихо, прямо ему на ухо. — Не суетись. Он там, где должен быть. В гнезде справа.
Он нашел. Вложил.
— Затвор!
Рука легла на рукоять. Рывок — слишком резкий, металл взвизгнул.
— Не рви! — одернул я. — Плавно.
Он закрыл затвор. Повернул рукоять.
— Время? — спросил я унтера.
— Пятнадцать секунд, ваше благородие.
— Плохо, — сказал я, но уже мягче. — Французские вояки, пока ты возишься могут сместиться на двадцать сажень. Но для начала сойдет. Снимай повязку.
Парень стянул тряпку, моргая на свету. Он был мокрый от пота, словно разгрузил вагон угля. Но на лице его было странное выражение. Испуг ушел. Осталось удивление. Он смог. Вслепую.
— Запомните, — я обвел взглядом расчет. — Вы не прислуга. Вы операторы сложнейшей машины, которую когда-либо создавала Россия. Эта сталь стоит дороже, чем вся ваша деревня вместе с барином и скотиной. Относитесь к ней с уважением, и она спасет вам жизнь.
Я подошел к затвору и открыл его. Достал из кармана чистый белый платок.
Провел по зеркалу обтюратора. Показал платок солдатам.
На белой ткани осталась едва заметная серая полоса. Масло. Но ни крошки нагара, ни пылинки.
— Видите? — спросил я. — Это чистота. Если я найду здесь песок — оштрафую весь расчет на месячное жалованье. Если найду ржавчину — под трибунал. Ваша пушка должна быть чище, чем совесть у попа на исповеди.
Я подозвал унтера.
— Продолжать. До автоматизма. Пока руки сами не будут делать. И чтобы никакого звона. Тишина должна быть. Только пшиканье гидравлики и щелчки затвора.
Я уходил с позиции, слыша за спиной голос унтера:
— Внимание! Расчет, вслепую! Делай раз!
Лес вокруг молчал, но это было уже не подозрительное молчание. Это была сосредоточенная тишина мастерской.
Они менялись. Я видел это по осанке, по тому, как они носили фуражки, как смотрели на «пехоту», охраняющую периметр. Исчезла та вековая, пришибленная покорность русского мужика.
* * *
Я наблюдал за ними и понимал: всё, чему меня учили менеджерские учебники двадцать первого века про «мотивацию персонала», здесь работало с дикой, первобытной погрешностью. Но работало.
Моя теория о русском человеке подтверждалась с пугающей точностью. Европейцу нужна инструкция. Немцу нужен «орднунг» — порядок, где каждый шаг прописан от «а» до «я». Французу нужен кураж и красивая идея. А русскому мужику… Русскому мужику нужно объяснить «зачем».
Покуда они видели в гаубице просто барскую причуду, тяжелую железную дуру, которую надо таскать и чистить, — дело шло со скрипом. Но стоило им понять суть… Стоило им осознать, что этот кусок стали с нарезами — это не палка, а хитрая ловушка для физики, как в их глазах загорался тот самый огонек, который я так часто видел у Кулибина.
Смекалка. Та самая, воспетая в сказках и анекдотах. Смекалка, которая позволяет починить телегу посреди степи с помощью топора и «такой-то матери». Только теперь эта смекалка работала на войну.
