— Нужно… — эхом отозвался он. — Знаю, что нужно. Умом понимаю. А душа… Душа инженера противится. Механика, Егор Андреевич, она ведь от Бога. Она для того, чтобы облегчать труд, чтобы воду поднимать, часы заводить, тяжести возить. А мы… мы взяли божественную геометрию, взяли законы природы и заставили их служить смерти.
Он повернулся ко мне.
— Скажите честно… Вы ведь знаете больше, чем говорите. Я вижу, как вы чертите. Вы не ищете решение, вы его как будто вспоминаете.
Я напрягся. Кулибин был слишком проницателен.
— Я просто умею предполагать, Иван Петрович. Логика развития техники.
— Логика… — усмехнулся он грустно. — Ну, допустим. Тогда скажите мне, согласно вашей логике… Что будет дальше? Вот мы победим Наполеона. С помощью этой дубины, с помощью телеграфа. А что потом?
Я посмотрел в огонь. Я видел там, в пляске языков, будущее. Танки, перепахивающие поля Вердена. Газовые атаки. Гриб над Хиросимой. Ракеты, способные стереть города за полчаса.
— Потом, Иван Петрович, война изменится, — сказал я медленно, подбирая слова. — Она перестанет быть делом храбрецов в красивых мундирах. Она станет делом машин.
Кулибин вздрогнул, кутаясь в тулуп.
— Машин?
— Да. Сегодня мы сделали пушку, которая стреляет за горизонт. Завтра мы поставим ее на паровой ход — помните тот ваш чертеж трактора? И она поедет сама, давя все на пути. Потом мы поднимем машины в воздух, и смерть будет падать с неба, как град. Химия, которую мы применили для горючих смесей, станет ядом, от которого не спрятаться в крепости.
Старик слушал, и лицо его в отсветах костра казалось высеченным из камня.
— Страшную картину вы рисуете, полковник. Апокалипсис от механики. Неужели человечество настолько безумно?
— Человечество изобретательно в убийстве, — жестко сказал я. — Но в этом есть и надежда.
— Надежда? В смерти с небес?
— В страхе, Иван Петрович.
Я встал и подошел к пушке, положив руку на холодную, влажную от росы ткань.
— Знаете, почему я так бился за этот калибр? За эту дальность? За пироксилин, который разносит в щепки любой редут?
— Чтобы убить врага?
— Нет. Чтобы напугать его так, что у него поджилки затрясутся от одной мысли о войне.
Я повернулся к Кулибину.
— Представьте оружие такой силы, что защита от него невозможна. Что одна батарея может уничтожить целый полк, даже не видя его лиц. Что любой генерал поймет: если он отдаст приказ наступать, его армия исчезнет в огненном смерче за пять минут.
Кулибин снял очки и потер усталые глаза.
— Вы хотите сказать… что ужас перед оружием остановит руку, его держащую?
— Я называю это сдерживанием. Мы создаем эту пушку не для того, чтобы завалить поля трупами французов. Мы создаем ее, чтобы эта война стала последней большой войной. Чтобы Наполеон, или любой другой завоеватель, увидев ЭТО, понял: цена победы стала непомерной. Невозможной.
— «Пушка мира»… — прошептал Кулибин, пробуя слова на вкус. В его голосе звучала смесь скепсиса и отчаянной надежды. — Звучит как оксюморон. Как «живая смерть».
— Может быть. Но если этот металлический монстр спасет хотя бы одну деревню от сожжения, если он заставит врага сесть за стол переговоров вместо того, чтобы идти на Москву… Значит, мы не зря грешили, Иван Петрович. Не зря ковали стволы вместо мостов.
Старик долго смотрел на огонь, потом медленно кивнул.
— Ваши бы слова, Егор Андреевич, да Богу в уши. Я хочу верить. Правда, хочу. Что я не убийца, а… сторож. Сторож с берданкой у ворот, чтобы волки не лезли.
Он встал, кряхтя, подошел к пушке и похлопал ее по колесу, как старого друга.
— Спи, чудовище. Завтра тебе голос подавать. Рычи громче, чтобы в Париже слышно было. Может, и правда испугаются…
Он побрел к шатру, сгорбленный, старый, несущий на плечах груз ответственности за всю будущую механизированную войну.
Я остался у костра один. Где-то в темноте перекликались часовые. Утренняя роса уже начинала серебрить траву. Я смотрел на зачехленный ствол, нацеленный в звездное небо, и молился про себя. Молился, чтобы моя теория сдерживания сработала в этом веке лучше, чем в моем родном. Потому что если нет… Если этот зверь вырвется на волю и просто станет еще одним инструментом в мясорубке истории… То гореть мне в аду вместе с моими чертежами.
Рассвет вступил в свои права не торжественным восходом солнца, а серым, промозглым киселем, который накрыл полигон. Майский туман был густым, как молоко, и таким же холодным. Он проникал под шинели, оседал каплями на усах часовых, делал бумагу влажной, а порох — капризным. Но если порох мы научились хранить в герметичных картузах, то с новой, еще более нежной стихией мы пока были на «вы».
Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.
— Ваше благородие… Егор Андреевич… Беда.
Я открыл глаза. Надо мной склонился поручик связи, совсем еще мальчишка, которого Николай Федоров натаскивал последние две недели. Кажется, его фамилия была Сомов. Лицо у поручика было бледным, в капельках пота, несмотря на утреннюю зябкость. Фуражка сбилась набок, а руки дрожали.
— Что случилось? — я сел рывком, мгновенно сбрасывая остатки сна. — Французы? Диверсия?
— Нет… — он сглотнул, и кадык судорожно дернулся. — Связь. Связи нет, Егор Андреевич. Молчит ящик. Мертвый.
Сон как рукой сняло.
Я выбрался из палатки, на ходу натягивая мундир. Снаружи было сыро и тихо, только где-то ржала лошадь, да тихо переговаривались сонные казаки у костров. Влага висела в воздухе мелкой взвесью.
Мы прошли к навесу, наспех сооруженному из плащ-палаток, под которым размещался наш «походный узел связи».
Здесь пахло не озоном, как должно было при работе передатчика, а прелой листвой и мокрой шерстью. На раскладном столе стоял наш аппарат — деревянный ящик с эбонитовой панелью, катушкой Румкорфа и массивным разрядником. Рядом громоздились гальванические батареи.
Возле стола суетились двое солдат-телеграфистов. Они крутили ручки настройки, щелкали ключом, но в ответ раздавалось лишь тихое, жалобное гудение зуммера.
— Не бьет, — плаксиво сказал Сомов. — Вчера вечером били на пять верст! Искра была жирная, синяя, как молния! А сейчас…
Он нажал на ключ.
Вместо сухого, резкого треска разряда, от которого обычно закладывало уши, внутри ящика что-то зашипело, по деревянному корпусу пробежали лиловые змейки, и запахло паленой изоляцией.
— Отставить! — рявкнул я, подлетая к столу. — Ты же катушку сожжешь!
Я положил ладонь на корпус передатчика. Дерево было влажным и холодным. Я провел пальцем по эбонитовой панели. На пальце остался водянистый след.
— Конденсат, — констатировал я мрачно. — Физика, поручик. Беспощадная сука-физика.
— Но мы же накрывали! — оправдывался Сомов. — Тканью на ночь промасленной укрыли!
— Она от дождя спасает, а не от тумана, — я отсоединил клеммы питания. — Влажность стопроцентная. Вся ваша «машина» покрылась тончайшей пленкой воды. А вода, как вам, надеюсь, объяснял господин Федоров, проводит электричество.
Я ткнул пальцем в разрядник — два латунных шара, между которыми должна проскакивать искра Герца.
— Высокое напряжение — оно ленивое. Ему не хочется пробивать воздух. Ему проще стечь по мокрому эбониту, по сырому дереву, уйти в землю. У вас утечка по корпусу, поручик. Искра уходит «налево», вместо того чтобы лететь в эфир.
Сомов смотрел на меня с ужасом.
— И что делать? Иван Дмитриевич сказал, что без доклада о готовности фельдмаршал на позицию не выедет. А если мы сейчас не доложим в Тулу…
Глава 14
— Если не доложим — фельдмаршал решит, что мы шарлатаны, — закончил я за него. — Времени нет. Сушим!
— Как сушим? — растерялся связист. — Солнца нет…
— У нас есть солнце, которое мы носим с собой.
Я схватил ящик с разрядным узлом — самая критичная часть — и двинулся к ближайшему костру, где казаки кипятили чай.
