— Вы уверены? — спросил я. — Диверсант мог соврать, чтобы набить себе цену или пустить нас по ложному следу.
— Диверсант пел как соловей, Егор Андреевич, — усмехнулся Иван Дмитриевич, и от этой усмешки мне стало зябко. — После третьего часа «беседы» люди обычно не имеют фантазии. Они хотят только одного — чтобы боль прекратилась. Он описал внешность посредника. Описал карету с гербами, стоявшую в переулке, когда ему передавали склянку. Описал даже перстень на руке, протянувшей ему деньги. Всё сходится.
Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
— Жан-Поль Дюпре. Официально — занимается закупками пеньки и леса для французского флота. Неофициально — глаза и уши Наполеона в Москве. И теперь, как выясняется, еще и руки, готовые лить кислоту в наши механизмы.
— Вы его возьмете? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. — Этот человек пытался убить нас, между прочим. Убить моих мастеров. Уничтожить труд полугода.
Иван Дмитриевич остановился и посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на неразумное дитя.
— Взять? Атташе? Егор Андреевич, вы забываетесь. Пока пушки молчат, говорят дипломаты. Арест официального представителя Франции сейчас — это casus belli. Это война. Прямо завтра. Мы готовы?
— Нет, — глухо признал я. — Пушка только одна. Снарядов — кот наплакал. Телеграф не достроен.
— Вот именно. Наполеон только и ждет повода. Если мы тронем Дюпре, мы дадим ему этот повод на блюдечке с голубой каемкой. Нет, полковник. Мы вынуждены терпеть.
Он подошел к столу и накрыл протокол ладонью.
— Но это не значит, что мы оставим это без ответа. Мы теперь знаем, откуда ветер дует. И мы заколотим эту форточку. За Дюпре установят круглосуточное наблюдение. Каждый его шаг, каждый вздох будет под контролем. Мы обрежем все его контакты. Он останется генералом без армии, сидя в своем особняке.
— Этого мало, — сказал я, вставая. — Это политика. А мне нужно защитить завод. Сегодня кислота. Завтра — поджог. Послезавтра — пуля в спину Кулибину.
Иван Дмитриевич кивнул.
— Вы правы. Игры в шпионов закончились. Началась война на истощение. Я дам вам людей. Десяток моих лучших агентов переоденутся в рабочих и будут дежурить в цехах. Ни одна мышь не проскочит.
Он подошел ко мне вплотную, и его голос стал жестким, без привычной светской мягкости.
— Но и вы, Егор Андреевич, должны понять: вы больше не просто изобретатель. Вы — снова мишень. Жирная, приоритетная мишень. Они поняли, что устранить вас проще, чем украсть ваши идеи.
— Я это уже понял, когда меня везли в мешке, — огрызнулся я.
— Тогда вам повезло. Второй раз везения может не случиться. Я удваиваю охрану вашего особняка. И вы, и ваша супруга, и… — он на секунду запнулся, — … ваш сын теперь под опекой короны. Лично.
— Маша… — прошептал я.
— Мария Фоминична — умная женщина. Объясните ей. Не пугайте, но дайте понять серьезность. Времена галантности прошли, полковник. На пороге стоит зверь, и он уже пробует нашу плоть на зуб.
* * *
Домой я возвращался глубокой ночью. Захар семенил за мной молча, не нарушая ход моих мыслей. Город спал, укутанный весенним туманом, но мне этот покой казался обманчивым. В каждом темном переулке теперь мерещился французский агент со склянкой кислоты или кинжалом.
У ворот нашего дома уже стояли двое новых часовых — крепкие парни в неприметных серых кафтанах, но с той особой выправкой, которую не спрячешь. Они молча отдали честь, пропуская меня.
В доме было тихо. Только в нашей спальне горел слабый свет.
Маша не спала. Она сидела в кресле у окна, накинув шаль, и что-то вышивала. Увидев меня, она отложила пяльцы, но не бросилась навстречу, как обычно. В ее взгляде была тревога.
— Ты поздно, — сказала она тихо. — Что-то случилось?
Я подошел, сел на корточки рядом с креслом и взял её руки в свои. Они были теплыми, живыми.
— Маша, нам нужно поговорить.
Она напряглась, но взгляда не отвела. В этой женщине, бывшей купчихе, вырос такой стержень, которому позавидовала бы любая светская львица.
— Говори, Егор. Я вижу, что случилось что-то плохое.
— На заводе была диверсия, — я решил не ходить вокруг да около. — Пытались испортить новую пушку. Мы поймали исполнителя.
Она чуть сжала мои пальцы.
— Это опасно? Для тебя?
— Это опасно для всех нас, родная. Это уже не просто зависть конкурентов или воровство секретов. Это война. Пока тайная, но война.
Я глубоко вздохнул.
— Иван Дмитриевич приставил к нашему дому дополнительную охрану. Ты видела новых людей у ворот?
— Видела, — кивнула она. — Суровые. Волками смотрят.
— Это цепные псы, Маша. И они здесь, чтобы с нами ничего не случилось. Я… не могу рисковать тобой и Сашкой. Меня уже однажды похищали. Я знаю, каково это. И я не допущу, чтобы кто-то даже косо посмотрел в вашу сторону.
Я ждал слез, истерики, упреков в том, что втянул семью в опасные игры. Но Маша только грустно улыбнулась и погладила меня по щеке.
— Глупый ты, Егор Андреевич. Думаешь, я не понимаю? Я же вижу, как ты на этот завод ездишь — как на фронт. И возвращаешься серый от усталости, а глаза горят. Ты делаешь большое дело. Страшное, но большое. А у больших дел всегда есть враги.
Она нагнулась и поцеловала меня в лоб.
— Пусть охраняют. Если надо — мы и из дома выходить не будем без нужды. Главное — ты береги себя. Не лезь на рожон. Ты нам нужен живой. Сашке отец нужен, а не герой на картине.
— Обещаю, — прошептал я, уткнувшись лицом в ее ладони. — Я буду осторожен. Я буду самым осторожным человеком в Империи.
В эту ночь мы засыпали, тесно прижавшись друг к другу, словно стараясь защититься теплом тел от холода надвигающейся бури. За окном ходили часовые, меряя шагами мостовую, а я слушал ровное дыхание жены и думал о том, что мне есть, что защищать.
Глава 13
А на следующий день был праздник.
Жизнь — странная штука. Она не останавливается, даже когда за спиной дышит смерть. Сыну исполнилось два года, и я решил, что ни один французский шпион не испортит нам этот день.
Погода смилостивилась, подарив нам настоящее, теплое солнце. Мы выставили столы прямо во двор. Расстелили белые скатерти, вынесли парадный фарфор — тот самый, что начали делать в Уваровке. Пыхтели самовары, отражая в своих медных боках проплывающие облака.
Гости съезжались с полудня.
Первыми, конечно, прибыли мои старики — отец Андрей Петрович и матушка. Отец, постаревший, но все еще прямой, как жердь, долго тряс мне руку, а потом, кряхтя, подхватил внука на руки.
— Орел! — басил он, подбрасывая хохочущего Сашку. — Вылитый Воронцов! Нос мой, порода! А хватка-то, хватка! Смотри, как за палец уцепился! Генералом будет, не иначе!
Матушка украдкой вытирала слезы умиления, тиская внука и о чем-то шепчась с Машей.
Фома с тещей подъехали на телеге, груженой подарками так, что рессоры проседали.
— Вот, зятек, принимай! — Фома выволок огромного деревянного коня-качалку, изукрашенного резьбой. — Наши мастера старались. Уваровская работа! Не сломается, хоть до Парижа скачи!
Я улыбнулся. Намек понял.
Игорь Савельевич, наш главный купец, прибыл степенно, в новом сюртуке. Он привез Сашке серебряную ложку, а мне — последние сводки с рынка. Но я махнул рукой: сегодня никаких дел.
Ближе к вечеру, когда солнце начало золотить верхушки лип, ворота распахнулись для экипажа с гербами. Княгиня Елизавета Петровна Шуйская, крестная фея моей Маши в московском свете, вышла из кареты, опираясь на руку лакея.
— А, Егорушка! — проворковала она, протягивая руку для поцелуя. — Слышала, слышала о твоих успехах. Весь город шепчется, что ты какого-то дракона железного построил. Но сегодня о железе ни слова! Где именинник?
Она прошла к столам, шурша шелками, и тут же завладела вниманием всей женской половины. Сашке досталась бархатная коробочка с золотым крестиком на цепочке — подарок царский.
