— А нам нужен телескоп. Прицел.
Кулибин задумался. Он снова вертел в руках пластину. Потом его глаза загорелись, как будто внутри него включилась паровая машина.
— Прожекторы! — воскликнул он. — Я же делал для Екатерины! Театр! Хрусталь!
Я знал, что он работал над осветительной аппаратурой, но не думал, что это будет иметь отношение к линзам.
— Что прожекторы?
— Мы не сможем выточить идеальную форму на токарном станке, Егор Андреевич. Не ту твердость. И не ту чистоту. Любое касание резца оставит микроцарапины. Идеальную кривизну не получим. Нужна… шлифовка.
Он начал быстро чертить на чистом листе.
— Смотрите. Мы сделаем две чугунные чаши. Одну — выпуклую, другую — вогнутую. Идеальной формы. Как половинки сферы. Сначала — грубая шлифовка. Насыпаем песок, мелкую фракцию. И начинаем тереть. Стекло между ними. Руками. Медленно. Равномерно.
Я смотрел на схему, и мне вспомнились древние методы изготовления телескопов. Точно. Шлифовка и полировка. Долгий, муторный процесс.
— Потом — все мельче и мельче абразив. Пемза. Толченый кирпич. А потом — окись церия. Самая мелкая пыль. Чтобы получить зеркальную поверхность. Идеальную.
Кулибин потер руки.
— Это годы работы, Иван Петрович! — воскликнул я. — А война на пороге!
— Не годы, — хмыкнул старик. — Несколько месяцев. С каждой линзой мы будем получать две. Одну выпуклую, другую вогнутую. Мы сможем сделать их одинаковыми. Одну — для окуляра, другую — для объектива. И не одну, а сколько угодно.
Он обвел меня торжествующим взглядом.
— Песок, вода и терпение, Егор Андреевич. Вот что нужно. А потом — проверка. Световые пучки. Углы преломления. Будем добиваться идеала.
Он взял пластину Митяя, поднес ее к глазам.
— Вот это — материал. Этот Митяй, он волшебник. А мы сделаем из него линзы. Лучше, чем у французов. Лучше, чем у англичан. Невидимые глаза для вашей невидимой пушки.
Я почувствовал прилив энергии. Отлично. Кулибин, как всегда, нашел изящное, хоть и трудоемкое, решение.
— Иван Петрович, — сказал я. — Завтра же беремся. Нам нужны чугунные чаши. И песок. Много песка. Самого мелкого.
Он кивнул, улыбнувшись.
— А я пока набросаю схему станка для полировки. С эксцентриком. Чтобы трение было равномерным. И не зависело от кривых рук рабочего.
Кулибин уже жил в своем мире, где оптические чудеса рождались из чугуна, песка и математической точности. И я знал, что он сделает это. Он даст глаза нашим пушкам.
* * *
Работа закипела. Завод превратился в огромную лабораторию, где сталь и чугун соседствовали с тончайшим стеклом. Митяй, вернувшись в Уваровку, теперь регулярно отправлял в Тулу ящики с идеально прозрачными стеклянными пластинами. Он добивался удивительной чистоты, жертвуя количеством ради качества.
Кулибин же развернул настоящий цех по шлифовке линз. Он разработал станки, где две чугунные чаши — одна выпуклая, другая вогнутая — с помощью хитроумного механизма, приводимого в движение нашими пневмодвигателями, вращались друг относительно друга, а между ними лежали стеклянные заготовки.
— Главное — равномерность, Егор Андреевич, — объяснял он мне, когда я заглядывал в его цех. — И постоянная подача абразива. Федор, не спи! Воду не забывай подливать!
Мастера, бывшие кузнецы и слесари, теперь скрупулезно, миллиметр за миллиметром, шлифовали стекло. Сначала крупный песок, затем все более мелкая фракция, потом пемза, а затем и тончайший порошок из рогов животных, который Кулибин предложил использовать как последний абразив.
День за днем, неделя за неделей, из-под рук мастеров выходили идеально отшлифованные, прозрачные диски. Кулибин проверял каждый из них на просвет, на преломление, на наличие дефектов.
— Этот для объектива, — говорил он, откладывая линзу. — Этот для окуляра. А этот… — он с сожалением отбрасывал в сторону пластинку с микроскопическим пузырьком. — Это на брак. Не годится.
Это был долгий, кропотливый процесс. Но с каждым днем в Туле появлялись новые линзы. Линзы, которые были чище, точнее и совершеннее всего, что когда-либо виделось в Российской империи. Глаза для нашей армии, которые могли пронзить туман войны на десять верст, давая нам невиданное преимущество.
Глава 10
Мы создали чудовище. Наша пушка, способная отправлять снаряды на пятнадцать вёрст, уже стояла во дворе, пугая ворон своим хищным профилем. Мы укротили отдачу гидравликой, мы научили снаряды вгрызаться в нарезы с помощью льда и пламени. Но теперь передо мной встала проблема, о которую разбивались лбы артиллеристов даже в моём времени, не говоря уж о девятнадцатом веке.
Как попасть из этого монстра, если цель находится за горизонтом? Или за лесом?
Традиционная артиллерия работала просто: вижу — стреляю. Наводчик приникал к прицелу, совмещал мушку с каской вражеского гренадера, и бах. Но наша дальнобойная гаубица предполагала совсем другую тактику. Стрельбу с закрытых позиций. Из оврага. Из-за холма. Оттуда, где враг нас не видит.
Но если мы не видим врага напрямую, как навестись? И главное — как наводчику смотреть в прицел, не высовывая голову над бруствером, чтобы не поймать шальную пулю?
Я сидел в кабинете, чертя на ватмане схему, которая в учебниках моего времени называлась панорамой Герца.
— Перископ? — спросил Иван Петрович Кулибин, заглядывая через плечо. Он только что пришел с полигона, где мы проверяли работу механизмов наводки, и от него пахло оружейной смазкой и той особой металлической пылью, которая въедается в кожу механиков навечно.
— Хитрее, Иван Петрович, — ответил я, не отрывая карандаша от бумаги. — Перископ позволяет смотреть поверх стены. Это просто. Два зеркала под углом. А нам нужно устройство, которое не только смотрит, но и измеряет углы. И главное — позволяет наводчику сидеть на месте, не крутясь ужом на сковородке, пока пушка поворачивается.
Я дорисовал призму в верхней части схемы.
— Смотрите. Головка прицела вращается на все 360 градусов. Наводчик смотрит в окуляр неподвижно. А картинка… картинка всегда остается вертикальной, куда бы мы ни повернули «голову».
Кулибин поправил очки, вглядываясь в хитросплетение линз и призм.
— Призма… хитрая какая-то… — пробормотал он, рассматривая оптическую схему, которую я мучительно восстанавливал по памяти из курса оптики — Призма Дове. Её открыли только к середине девятнадцатого века. — Значит, тут перевернется изображение… Хм. И угломерная шкала прямо в поле зрения?
— Да. Тысячные дистанции. Или, как мы привыкли, в градусах, но точнее.
Старик хмыкнул, продолжая с большим пониманием рассматривать схему.
— Стекло есть. Строганов прислал отменное оптическое стекло для очков, чистое, как слеза. Шлифовальщики у нас тоже найдутся — ювелиры тульские линзу выведут. Но, Егор Андреевич…
Он постучал костяшкой пальца по чертежу.
— Это же нутро. Механика. Шестерни, червячные передачи, поворотный механизм… Всё это должно быть внутри герметичной трубки. Малейший люфт — и мы промажем на версту. Малейшая пылинка на призме внутри — и наводчик ослепнет.
— Знаю, — кивнул я. — Поэтому собирать будем не в цеху.
* * *
Мы оборудовали «чистую комнату» в бывшей кладовой при чертежной мастерской. Законопатили щели, вымыли полы с уксусом так, что резало глаза, и повесили на входе мокрые простыни, чтобы ловить пыль.
Это была уже не заводская работа. Это было священнодействие.
Савелий Кузьмич и двое лучших лекальщиков, которых отобрал Кулибин, стояли у стола, накрытого белым бархатом. Они были одеты в чистые халаты, на руках — тонкие перчатки, сшитые на заказ. Дышать на детали запрещалось строжайше — работали в марлевых повязках.
— Призма входит туго, — глухо проговорил лекальщик, осторожно, пинцетом, опуская стеклянную деталь в латунное гнездо.
Я стоял рядом, боясь шелохнуться. Это был первый прототип панорамы. Трубка из вороненой стали, внутри которой скрывалась магия оптики.
