Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

Белк впрягся в волокуши, и мы начали спуск. Глядя на то, как он напрягает жилы, вытягивая груз на тропу, я не мог не почувствовать мимолётный укол радости. Впервые за всё время я шёл налегке. «Хоть последний рывок я пройду человеком, а не мулом», — пронеслось в голове.

Но горы не прощают самонадеянности.

Мы спускались по крутому склону, усыпанному мелким коварным «горохом» из обломков сланца. Голова снова закружилась, картинка перед глазами на мгновение задвоилась. Моя нога, обутая в мягкую сыромятную кожу, наступила на плоский камень. Тот предательски поехал под весом тела.

Мир качнулся. Я почувствовал, как теряю опору, как центр тяжести неумолимо тянет меня вправо, к обрыву. Сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. Я уже приготовился к удару, к хрусту собственных костей…

Но сильные мозолистые пальцы впились в моё плечо, рывком возвращая тело в вертикальное положение. Это был Сови. Он замыкал группу, идя по моим пятам с копьём в руке. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах на миг промелькнуло нечто похожее на иронию.

— Камни не любят тех, кто радуется раньше времени, соколёнок, — тихо произнёс он, убедившись, что я стою твёрдо.

— Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот, а пульс в разбитом виске застучал с новой силой.

«Вот что бывает, когда начинаешь расслабляться, — напомнил я себе. — Ничего не изменилось. Я всё так же нахожусь в постоянной опасности. Нужно быть собранным, следить за окружением, за спутниками и за самим собой», — дал я себе установки.

Мы спустились в долину, и характер пути изменился. Исчезли резкие порывы горного ветра, сменившись застойным, влажным воздухом низин. Несмотря на пульсирующую боль в голове и тошноту, которая накатывала при каждом резком повороте шеи, я не мог заставить себя закрыть глаза. Это был плейстоцен — живой, дышащий, настоящий. Мечта любого палеонтолога, доставшаяся мне слишком дорогой ценой. Хотя нет, не настолько дорогой.

Флора на первый взгляд не казалась чем-то экзотическим. Если бы не осознание того, какая эпоха на дворе, я мог бы принять этот пейзаж за дикие дебри северных районов России конца двадцатого века. Но дьявол крылся в деталях и в чистоте первозданного хаоса природы.

В глубине долины почва стала пружинить, пошли влажные, местами откровенно заболоченные участки. Там, где было постылее и сырее, плотной стеной стояли угрюмые ели, чьи лапы тяжело свисали до самой земли. Ближе к предгорьям власть захватывали сосны, перемежаясь с белыми всполохами берёз и тёмной, почти чёрной корой ольхи.

«И ни одной ивы», — с иронией отметил я про себя. Словно мир специально решил меня помучить.

Зато кустарники поражали своим разнообразием. Как и положено, доминировали в основном осоки. Моё внимание привлекли белые, похожие на клочья ваты головки пушицы. Они виднелись издалека, яркими пятнами выделяясь на фоне невзрачной зелени. Мозг моментально выудил из архивов памяти нужный файл: пушица — индикатор сфагновых болот.

Меня поразило, как много бесполезной, казалось бы, информации хранится в человеческой памяти. В прошлой жизни, в уютных кабинетах Ленинградского отделения или на лекциях, я вряд ли уделил бы пушице больше секунды внимания. Но здесь, когда от знания местности могла зависеть жизнь, эти крупицы знаний всплывали сами собой, становясь жизненно важными.

«Фиксируем: доступ к источнику сфагнума. И ещё… трясина, возможно», — подумал я.

Помимо этого, вокруг было полно вечнозелёных кустарников, чьи мелкие кожистые листья блестели на солнце. Природа здесь не знала полумер: всё было либо колючим, либо жёстким, либо ядовитым.

Когда солнце поднялось в зенит, превратившись в слепящий белый диск, Горм поднял руку.

— Привал, — глухо бросил он.

Я буквально рухнул на поваленный ствол берёзы, чувствуя, как мелко дрожат колени. Сознание всё ещё было мутным, но тело, вопреки здравому смыслу, начало привыкать к бесконечной ходьбе в полумёртвом состоянии.

Ранд со стуком сбросил свой тюк на землю. Он глубоко дышал, но во взгляде, который он бросил в мою сторону, больше не было той бездумной ярости. Скорее — мрачное, тяжёлое ожидание. «Жди-жди, и ты дождёшься», — мрачно подумал я.

Белк пристроился рядом с волокушами, жадно припав к меху с водой. Сови же остался стоять, осматривая край болота, мимо которого нам предстояло идти дальше.

— Долго ещё? — спросил я, вытирая пот со лба. Голос прозвучал хрипло.

Шаман повернул голову, его лицо, покрытое морщинами и старыми шрамами, оставалось всё таким же бесстрастным.

— Солнце не успеет коснуться гор, как мы увидим дым наших костров, — ответил он. — Если духи позволят.

«Ох уж эти духи. Капризные такие. Главное, чтобы на моей стороне были, а остальное неважно», — усмехнулся я. Ну не мог я относиться к этому иначе. Но признавал эффективность подобных средств. И более того — не осуждал. Особенно когда они несколько раз уберегали меня от беды.

Я закрыл глаза, стараясь унять пульсацию в висках. Дым костров. Это означало начало новой, куда более сложной главы — жизни внутри племени. На привале стало окончательно ясно, насколько коварна природа плейстоцена. В горах мы дрожали от пронизывающего ветра, но здесь, в защищённой от ветров долине, было нестерпимо жарко. По команде Горма все начали стягивать лишние слои одежд.

Я сидел чуть в отдалении, стараясь лишний раз не тревожить гудящую голову. Сняв верхнюю тяжёлую шкуру и оставшись в подобии безрукавки, я подставил лицо слабому дуновению воздуха. Я так погрузился в свои ощущения, что не заметил, как ко мне подошёл Горм. Его массивная тень накрыла меня раньше, чем я услышал шаги.

— Соколёнок, ты поступил мудро, — глухо произнёс вождь, глядя куда-то вдаль, на изгиб реки. — Я запомнил это.

Я поднял на него взгляд, щурясь от света.

— Я сделал это для того, чтобы остаться в живых, Горм, — честно ответил я. Скрывать мотивы перед этим человеком казалось бессмысленным. Наоборот, я почему-то думал, что именно честность является ключом к нему.

Вождь едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше веса, чем в любой похвале.

— Ты выбрал верный путь. Я видел уйму смельчаков, сильных охотников, могучих людей. И самые сильные из них всегда находят свою смерть слишком рано. Честь не заключена в безрассудстве. У мертвеца нет чести — его дух просто уходит к предкам.

Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде единственного глаза, я увидел такую глубину, какую лишь несколько раз встречал в своей прошлой жизни.

— Ценность духа заключена лишь в том, как много людей человек вёл за собой. Скольким помог пережить невзгоды. Скольких оставил после себя. В этом сила вождя, а не в умении махать копьём по любому поводу.

«Он поразительно умён», — подумал я. Горм не просто управлял племенем силой, он понимал саму суть социального выживания. Но при этом я видел, как он тяжело переносит вес своего тела на одну ногу. Годы переходов, охоты и травмы давали о себе знать.

— Я мог бы помочь с травами, — негромко сказал я. — Я в них разбираюсь.

Горм посмотрел на меня проницательно, словно пытаясь заглянуть под черепную коробку.

— Это всё? — коротко спросил он.

Я нахмурился, понимая, что он проверяет мою полезность.

— Нет. Я могу делать всё, чему меня обучат.

Я понимал, что в ближайшее время нельзя вываливать доступные мне знания — они просто не готовы, а у меня нет практических навыков, чтобы реализовать их в полной мере. Да и политическая ситуация в племени была не слишком стабильной. Тут шаг вправо, шаг влево — и копьё под ребро.

— Хороший ответ, — заключил Горм. — Я не слышу духов, как Сови, но знаю одно: тебя ждёт тяжёлое будущее. Оно будет полно испытаний, боли и страданий. Готов ли ты к ним?

Я едва сдержал кривую ухмылку. После всего, через что я уже прошёл, этот вопрос казался риторическим.