В этом «ответит» вместо ожидаемого «получит» весь он и был. Окунев смерил его долгим, выцветшим, всё насквозь понимающим взглядом старого служаки, что таких вот гладких перевидал на своём веку не один десяток и цену им знал до последней копейки. Ничего не сказал. Только усы его дрогнули, и он отвернулся; и мне вдруг сделалось ясно, что эти двое — давние, тихие, непримиримые недруги, и что я нечаянно ступил на чужое поле старой, мне ещё неведомой вражды. Что ж. Стало быть, не один я тут у гладкого на дурном счету. Это даже утешало.
Вельяминов еще раз улыбнулся. И улыбка эта не понравилась мне куда больше всякого крика: она стала шире, мягче, любезнее — и оттого холоднее. Он не вспылил, не повысил голоса ни на полтона. Он был не из тех, кого берёт прямой удар в лоб; прямой удар такие принимают на улыбку, как на подушку, и копят обиду на потом. Он лишь чуть склонил набок холёную голову, разглядывая меня теперь уже не как ломаный грош, а как нечто, что, пожалуй, стоит занести в особую записную книжку — на будущее, до случая.
— Дерзок, — произнёс он почти нежно. — Дерзок, любезный прапорщик. Это нынче, в общей-то неразберихе, может, и в моде — геройство снизу, инициатива, порыв, вся эта трогательная мужицкая самодеятельность. Нынче ваше время — пока стреляют. — Он одёрнул перчатку у запястья, не переставая улыбаться. — Но война не вечно пребудет такой неприбранной. Отгремит — и начнётся другая, долгая, тихая, в тёплых канцеляриях: кто где стоял, кто чем командовал, кому какая графа. Вот там, после, всё и сочтут, всё разложат по бумагам — и заслуги, и… вольности. Не нынче. Годами позже, когда про эту вашу канаву уж и не вспомнит никто. А бумаги, изволите видеть, к тому сроку напишем мы. Не вы.
Он помолчал, разглаживая на пальцах перчатку.
— Запомню вас, Северцев. Непременно, всенепременно запомню. У меня память долгая, на неё одну вся моя война и рассчитана.
И в этом его «запомню» не было ничего от окуневского. Окунев сказал «запомню» — и сделалось теплее, будто плечо подставили. Этот сказал то же самое слово — и будто холодной воды плеснули за ворот. Один обещал помнить добро. Другой — заносил в долговую книгу, под проценты.
— Покорно благодарю, господин штабс-капитан, — ответил я без улыбки. — Бумагу пишите вы, спору нет. А что в ней писать — нынче добываем мы, из канавы. Уж не обессудьте, какое добыли. — И козырнул, чётко, по всей форме, потому что форму он любил больше людей, а лишнего повода придраться я давать ему не желал.
За спиной у меня шла обычная послебоевая работа: солдаты сводили пленных в кучу, выпрягали битых лошадей, ломали ящики с патронами и делили германский хлеб — резали тесаком на ломти, совали раненым, своим и чужим без разбору. Конопатый уже жевал, привалясь к колесу, и сквозь полный рот втолковывал что-то германскому ефрейтору, а тот, не понимая ни слова, кивал и тоже жевал. Вот это была война, которую я знал. Та, что стояла сейчас передо мной в чистых перчатках, была другая, незнакомая.
Он отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес так же легко и быстро, как минуту назад его обрёл, и заговорил с кем-то из штабных о квартирах, о фураже, о подводах — о чём-то своём, тыловом, бесконечно далёком от этой дороги; и рука его опять размеренно резала воздух, отмеряя пустые любезные слова.
Мы отошли. Сорока, нагнав меня с пустой верёвкой в руках, покосился через плечо на чистенького штабного и сплюнул в пыль — не зло, а так, как сплёвывают, нечаянно куснув что-то несъедобное.
— Бывал я, вашбродие, под Мукденом при таком же сахарном, — проговорил он негромко, себе в усы, без обычной своей смешинки. — Роту он положил красиво, по всем правилам, а в наградном вышел один, и всё на нём чисто. Сам-то из канавы и носу не казал. — Он пыхнул трубкой. — Ты, вашбродие, германца-то не пужайся, германец — вот он, спереди, от него окоп да пулемёт. А энтот зайдёт сзади, тихонько, бумажкой. От бумажки не окопаешься. — Он сплюнул махорочную крошку, пожевал мундштук. — В лоб с ним не ходи. Тут не лоб надобен, а оглядка. А коли хитрить не выучен — так хоть козыря сам в руки не суй.
Я ничего не ответил старику. Германец был спереди, и германца я как-нибудь разберу — ремеслом, местом, упреждением. А этот, гладкий, заходил оттуда, где у меня не было ни сектора, ни мёртвой зоны, ни пулемёта во фланг. По бумаге. От этого фронта окопа не отрыть никакой лопатой, и оружия против него у меня покуда не водилось.
Большая война наваливалась с севера — слепая, общая, скоро. А тут, сбоку, тихо обозначился ещё один фронт, поменьше и поподлее. Германец убьёт тело — если успеет. А этот, дай ему срок, изведёт имя и дело. Стало быть, фронтов у меня теперь два. Я подтянул ремень и зашагал к своим окопам: тут хоть что-то ещё зависело от лопаты, а это уже немало.
Глава 9
«Клещи»
Двадцать шестого числа — а может, и не двадцать шестого, я к тому часу уже сбился со счёта дням и числам — приказы посыпались на нас, как сыплется с воза дурно увязанная поклажа: вразнобой, друг другу на голову, и ни один с другим не вяжется.
Первый прискакал на сером рассвете, с конным ординарцем: наступать, занять деревню на третьем скате, развить вчерашний успех. Бумага была чистая, с ровной строкой, писарь старался. Второй пришёл часом позже, с другим вестовым на другой взмыленной лошади, в мыле по самую подпругу, и был прямо противоположен первому: стоять на месте, окапываться, ждать дальнейших распоряжений. Эта бумага шла второпях — клякса в углу, строка под уклон. А третий, уже за полдень, отменял оба прежних разом и велел оттягиваться назад, к лесу, и прикрывать какой-то правый фланг, которого мы в глаза не видали и про который знали одно: будто бы он «оголён». Третью писали и вовсе на колене, карандашом, нажим рваный — рука дрожала или конь под рукой ходил. Каждый из трёх был подлинный, с печатью, за подписью штабного чина. И каждый противоречил соседнему так полно, словно писали их не в одном штабе, а в трёх разных, не ведающих один о другом и глядящих на три разные войны. Где-то там, за многими вёрстами от нашего ската, в сухой и тёплой избе три уверенных пера расписали нам три разные смерти на выбор — и ни одно, должно быть, не усомнилось, что распорядилось толково.
А солдаты чуяли неладное раньше всякого приказа — нутром, по тому, как мечутся ординарцы, как темнеют лицом офицеры, как часто и бестолку меняется команда. В роте сделалось тихо той нехорошей тишиной, что страшнее ропота. Кто-то в третий раз перетирал и без того чистый затвор, кто-то без нужды переобувался, перематывая портянку туда-сюда, — руки сами искали себе дело, лишь бы не сидеть пустыми. У молодых в глазах стоял немой вопрос, какой вслух не задают: куда нас ведут? Я ловил эти взгляды на себе и своих не отводил. Отведёшь — и пиши пропало. Солдат командиру многое спустит, а растерянности в глазах не спустит.
А с дорог между тем шли всё новые вести, одна другой тревожнее, и все — обрывками, слухами, ничем не подтверждённые. Будто слева, у Сольдау, нашу пехоту сбили с позиций и гонят к границе. Будто справа, под Бишофсбургом, целый корпус откатился, бросив пушки на дороге. Будто связь со штабом армии порвана начисто. Проверить я не мог ни единого из этих слухов — да и не к чему. Слухи на войне врут в частностях и редко врут в главном: коли со всех сторон разом несут, что бьют и гонят, — стало быть, бьют и гонят. И горловина, в которую нас ещё выпускали, на глазах сужалась.
