Маленькая их колонна, полурота при двуколках, тянулась просёлком через тот самый разрыв на фланге, где потерялся наш сосед. Тянулась лениво. По-хозяйски. Будто по своему тылу.
Они уже считали эту землю своей. И в этом нахальстве было мне больше тревоги, чем в любой атаке.
Тревога была не пустая. Вести с фронта шли худые, рваные, обрывочные. Справа будто бы крепко прижали наших, слева тоже неладно. Куда ни кинь — жмёт. Этот германский обоз в нашем тылу был первой каплей; за ней придут другие. Тем нужнее было взять его — и взять чисто, без потерь. Каждый сбережённый нынче человек скоро понадобится позарез.
Приказа на то не было и быть не могло: приказы нынче сочиняли вёрст за десять отсюда, в прохладной избе, где обоз этот значился разве что синей стрелкой на чьей-то карте. Стрелку и спросить недолго. Я был ближе.
Засаду я поставил на повороте, у сухого оврага. Там дорога жмётся к опушке. Деваться с неё некуда.
Трофейный германский пулемёт — в голову колонны, вдоль дороги. Максим — в хвост, навстречу. Стрелков — вдоль оврага, в кусты, в тень. Гранатчиков — к самой дороге. Особое отделение из приставших, что я собрал у переправы, — в загиб, замкнуть мешок.
Сектора развёл так, чтоб, как втянутся, оказались разом под продольным огнём и без выхода. Овраг с одной руки. Опушка с другой. Голова бита, хвост заперт.
Землю под трофейным я велел примять и присыпать сухой травой — щиток на солнце давал блик, а блик с дороги виден за версту. Зотов лёг к пулемёту сам, без слова, проверил ленту, дослал, пощупал большим пальцем мушку, не верит ли пристрелке, и замер. На германском «максиме» рукоятка под чужую руку — он приноровил её к себе с третьего разу.
— По головной двуколке. Зотов первым. Как станет колонна — все. Не раньше.
Ждали. Слепень сел мне на тыльную сторону ладони, налился, я не согнал — движение видно. Колонна втягивалась в мешок. Двуколка за двуколкой. Штык за штыком. Пахло нагретой пылью и конским потом — их потом, не нашим, ветер тянул с дороги.
Передние поравнялись с оврагом. Беспечные, разморённые солнцем. Кто-то у них затянул вполголоса, без слов, что тянут на марше, когда до привала рукой подать.
Я подпустил ещё. Чтоб вся, целиком.
— Зотов. Огонь.
* * *
Трофейный ударил в голову колонны. Головная двуколка стала, лошадь рухнула в постромках, и весь строй сбился, скучился в кучу. Сзади встречно заработал максим и запер хвост. Голова бита, хвост бит, середина зажата в мешке.
— Взвод! Огонь!
Овраг плюнул огнём с фланга, в упор, в самую гущу. На дорогу пошли гранаты — раз, другой, — и встали дыбом грохот, дым и конское ржанье. Германцы заметались между двух огней: кто кидался в кусты, на стрелков, кто назад, под максим, и всюду их встречало одно и то же.
Выхода не было.
Мешок есть мешок.
Они залегли. Поняли. Кто-то поднял руки, за ним другой, третий.
— Прекратить огонь! Руки подняли — не бить!
Стрельба стихла разом, только звенело в ушах да хрипела где-то раненая лошадь. Три минуты, может, четыре — и всё было кончено.
* * *
Когда дым осел и снесло его ветром к опушке, дорога лежала наша, и я прошёлся по ней, по своей короткой кровавой работе, и подбил итог без торжества. Десятка полтора пленных, вместе с ранеными; брошенные двуколки, полные патронов и хлеба — того самого хлеба, которого мы в роте не видали третьи сутки; одна повозка с офицерскими припасами. А своих — всего один царапнут, легко, по касательной, и тот уже смеялся и хорохорился. За германскую полуроту с обозом — один царапнут. Счёт выходил верный, а я ему почти не верил: будто взял чужое и сейчас спросят, по какому праву.
Пленных я обижать не велел, а раненых их распорядился перевязать наравне со своими. Солдат, привыкший добивать поднявшего руки, портится быстро и потом уже не годен никуда. Германский лейтенант, молоденький, белый, с рассечённой щекой, держал руку у пояса, где была кобура и где её уже не было, и глядел на меня прямо, не отводя глаз, как глядит битый, но ещё не сдавшийся внутри. Я ответил ему коротким, без насмешки, кивком — воюй, мол, дальше, коли доведётся, зла на тебе нет. Он понял; чуть опустил плечи, отнял руку от пустого пояса.
Командир батальона подъехал, когда мы вязали трофеи и сводили на дорогу пленных.
Я знал его в лицо, но близко пока не сталкивался — подполковник Окунев, командир соседнего батальона: немолодой, лет под пятьдесят, сутулый, с обвисшими седыми усами и выцветшими голубыми глазами, в стареньком пенсне на тонком чёрном шнурке. Он остановил свою спокойную, под стать хозяину, лошадь и оглядел дорогу — битую колонну, скученных пленных, обоз, мой развёрнутый и ещё дымящийся трофейный пулемёт, — оглядел медленно, обстоятельно, не торопясь и не роняя ни слова, так, как оглядывает старый, видавший виды хозяин чужую, нечаянно ладную работу: и придраться по привычке хочется, и видно уже, что придраться не к чему. Потом снял пенсне, протёр его о полу шинели, устало потёр большим и указательным пальцами переносицу — этим стариковским, домашним почти движением, от которого вдруг сделался не грозным начальством, а просто немолодым уставшим человеком, — и снова водрузил пенсне на нос.
— Это кто ж тут у нас этак распорядился, без приказа? — спросил он наконец негромко, с лёгкой хрипотцой, ни к кому будто бы в особенности не обращаясь, а так, в пыльный воздух над битой дорогой.
— господин подполковник, младший офицер роты капитана Брусникина, — доложил я, как положено, и прибавил, не дожидаясь разноса: — Виноват, без приказа. Колонна шла в разрыв на нашем фланге, в тыл; я рассудил, что упускать нельзя, и взял её засадой.
Окунев не торопился ни хвалить, ни распекать; он вообще, как я понял после, был из той редкой на войне породы, что сперва думает, а после говорит, а не наоборот. Он ещё раз, теперь уже понимающе, прошёлся выцветшим взглядом по оврагу, по секторам, по тому, как заперта была голова и как заперт хвост, и я видел по его лицу, что он читает мою засаду всю, целиком, как чертёж, — где кто лежал, отчего колонна стала, отчего вышло так чисто и так дёшево, — и читает её не как устав, а как мастер читает работу другого мастера, ревниво и одобрительно разом. И от этого его медленного, грамотного, всё понимающего взгляда мне сделалось спокойнее, чем от любой похвалы, потому что хуже нет, когда тебя судит тот, кто сам твоего дела не разумеет; а тут судил понимающий.
— Та-ак, — протянул он раздумчиво. — Без приказа он полуроту с обозом взял да хлеба нам на батальон добыл. И людей при том не растерял. — Он покачал головой, и в этом покачивании было больше веса, чем в ином приказе по армии. — Не по уставу поставлено, прапорщик. А поставлено умно: и в голову заперли, и в хвост, и хлеб взяли, и своих сберегли. Кто вас этому надоумил, на войне-то без году неделя?
— Сам как-то, господин подполковник. Думал — как бы своих поберечь.
— «Как бы своих поберечь», — медленно повторил он за мной, и что-то дрогнуло в его усталом, обвисшем лице, словно слова эти задели в нём какую-то давнюю, наболевшую струну. — Слыхали, господа? Своих поберечь. А у нас нынче всё больше как бы рубеж занять к сроку да в реляции покрасивее отписаться, а свои — свои уж как-нибудь сами, бабы новых нарожают. — Он сказал это тихо, горько, не мне даже, а куда-то в сторону, в пыль, и тут же оборвал себя, спохватившись, и снова стал подполковником.
