Большой концерт (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Мольке поморщился:

— Мы сами оттолкнули русских от себя. Здесь, в этом зале.

— Россия, даже если император Александр не желает войны, полна злобы по отношению к нам, — не опровергая, но и не поддаваясь, заметил Вальдерзее. — Я уверен, что уже существует тайный союз Петербурга и Парижа. Мы не имеем права отвлекаться ни на что другое, кроме предстоящей нам борьбы с Францией и Россией.

— Не сгущайте краски, генерал, — рыкнул Бисмарк. — Быть может, это случится в будущем, но не сегодня.

— Если русские нападут на нас из-за того, что мы придем на помощь Австрии, французы своего не упустят.

Бисмарк помрачнел. Он постоянно укорял себя за то, что недооценил финансовую мощь французов. Они выплатили гигантскую сумму в пять миллиардов франков всего за два года вместо четырех и принялись усиленно готовиться к реваншу. Канцлер хотел нанести им новый превентивный удар, но вмешался Петербург. Одно цеплялось за другое, и в итоге они пришли туда, куда он не стремился — к обсуждению возможности войны с Россией.

— Я всегда считал, что война против России, даже победоносная, будет нежелательным событием. Это опасная война, к тому же война, у которой нет приемлемой для нас цели. Но мы не можем позволить России уничтожить монархию Габсбургов и в случае русских побед над Австрией вынуждены будем, исходя из собственных интересов, вступиться за последнюю.

— Мы должны готовиться к превентивной войне с русскими, — упорно гнул свою линию Вальдерзее.

Его шеф был более осторожен в оценках:

— Если бы русская армия позволила себе проявить некомпетентность и застряла бы на Балканах хотя бы на два сезона, мы могли бы смотреть на нее снисходительно. Но все разрешилось в рамках одной кампании, и пренебрежительное отношение к потенциалу вооруженных сил нашего восточного соседа есть отныне непозволительная роскошь.

— Молодой Скобелев хорош — почти так же хорош, как вы, генерал, — любезно добавил Бисмарк.

Канцлер встал и зашагал по залу, постукивая по красным коврам своей тростью. Оба его собеседника знали, что на массивной палке выгравирована надпись по-русски «Ничего!» и как она появилась — Бисмарк любил рассказывать эту историю. В его бытность посланником в Петербурге случилось так, что Jamshtschik перевернул сани, в которых ехал прусский дипломат, и, вытирая ему разбитое в кровь лицо снегом, приговаривал: «Ничего! Ничего!» Бисмарка настолько рассмешила эта ситуация, что он заказал себе трость с такой гравировкой.

— Перво-наперво я отдам распоряжение прекратить операции с русскими ценными бумагами. Далее мы допустим утечку сведений о новом союзе. В России поднимется волна недовольства против германской нации. Нам будет только выгодно, если русские постепенно изгонят всех своих немцев, потому что Россия без них никогда ничего не сможет.

Мольтке согласился:

— Русские ещё долго не смогут справляться без помощи чужестранцев и, в частности, без немцев с их упорством, умением и верностью долгу. Волна антигерманизма нам на руку.

— А вытекающие из нее политические трансформации? — решил уточнить Вальдерзее, склонный доверять бисмарковским оценкам потенциала России.

— Образованные русские наивно ожидают немедленного исцеления всех своих недугов в случае введения конституции. Национальное легкомыслие и болезненное желание русских считаться столь же цивилизованными, как и жители Западной Европы, мешает даже самым рассудительным из них подумать о том, каким же образом конституция сможет разрешить все проблемы империи. Конституция в их глазах является таким же признаком цивилизации, как одежда европейского покроя. Но я не верю в то, что русский парламент сможет сделать правительству какие-либо практические предложения.

Вальдерзее напрягся как гончая собака, углядевшая свою жертву:

— Значит, время работает на нас? С каждым годом Россия будет только слабеть?

— Полагаю, что так, — припечатал канцлер, стукнув тростью об пол и нахмурив кустистые брови. — Пусть она утешает себя своим «ничего». Нужно лишь предупредить Петербург о том, что мы считаем себя сильнее, и напомним им мое любимое изречение: сила выше права!

— Давайте пригласим кого-нибудь из влиятельных русских на наши осенние маневры, — предложил Мольтке. — Пусть они увидят нашу силу и нашу готовность. Это остудит горячие головы.

— Скобелева! — ожививился канцлер, и напряженные морщины на его челе немного разгладились. — Мы пригласим Скобелева!

* * *

Билет из Варшавы до Берлина в вагоне первого класса стоил сумасшедшие 25 рублей 53 копейки — земский учитель меньше получал в месяц. Хорошо, что я ехал за казенный счет — при моих капиталах (спасибо батюшке, примерно в миллион рублей) вроде немного, но деньги таяли с умопомрачительной скоростью. И так пришлось знатно потратиться в столице Царства Польского, чтобы обновить гардероб. Я уже молчу о расходах на заказы для прииска в Мурун-Тау. Ежели тебя простой люд окрестил народным генералом — это не только бесплатно на саночках по Невскому прокатиться, но и возможность получить по свистку любое потребное количество людей для нужд хоть военных, хоть производственных. Создать, как советовал Дядя Вася, «вневедомственную охрану» для охраны приисков из «уходцев» — не проблема. Найти мастеровых для работы на них — не проблема. Железнодорожных строителей? Не проблема! Только брось клич! Однако на все требовалось деньги, деньги и еще раз деньги — Секунд Расторгуев завалил меня счетами.

Но не растущие не по дням, а по часам траты были причиной моего бешенства, и не подозрение, что меня нарочно убрали из Средней Азии на время геоктепинской экспедиции генерал-лейтенанта Лазарева и отправили на маневры в Германию. Немецкая пресса — вот что вывело меня из себя настолько, что я отбросил газетные листки, словно в руки попалась ядовитая пустынная змея. Они были полны наглой лжи, себялюбивых толкований, обидных России, и — так бы и убил — призывов к австрийцам не щадить православной крови.

— Мерзавцы! Они пишут так, будто война с Россией решенное дело. Издатели специально раздувают ненависть к нам и накачивают бюргера прусским милитаризмом и «Drang nach Osten», а юнкера им рукоплещут, мечтая об украинских черноземах, — яростно произнес я вслух, уставившись в стенку пустого купе. — Конгресс окончательно открыл мне глаза, маска дружелюбия сброшена: слушать ликование врагов — это бесит. Бесит!

— Ты преувеличиваешь роль издателей, их интерес всегда денежный. Они публикуют то, что хотят читать подписчики.

Небезынтересно, никогда не смотрел с этой стороны.

— Сам же сказал: идея продвижения на Восток находит отклик в сердцах прусских землевладельцев.

Но какое дело до схватки с Россией простому немцу? Мы же во всем ему потакаем, позволяем безнаказанно делать что угодно в собственной стране. Даем во всем привилегии, а потом сами же кричим, что колбасники своею аккуратностью и терпением все забрали в руки. Конечно, отчего же и не брать, когда им добровольно уступают.

— Немец, если у него винтовку отнять, существо полезное, а Россия в экономическом отношении поле непаханное. Они да американцы могут много сделать, хоть бы в наших проектах.

Ага, пусти козла в огород!

— Миша, у тебя к фрицам ярость, как у ребенка!

Я смутился: Дядя Вася попал в самую точку. Первым моим воспитателем был немец. Он лупил меня, заставив себя возненавидеть, и ничему не научил. А потом появился месье Жирардэ и перевернул мой мир. Он привил мне интерес к знаниям, к иностранным языкам, к истории и музыке, открыл, как работать над собой — ежедневно, ежечасно, не покладая рук. Не будь его, не появился бы и Белый генерал. И до сих пор оставался моим другом, рвался в армию, чтобы быть рядом. Мы обязательно встретимся в Париже, куда я отправлюсь после Берлина.

— Один мерзавец не повод ненавидеть целую нацию, — снисходительно пожурил меня Дядя Вася.

Можно подумать, ее есть за что любить?