Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий

— Одна сцена, — Валя почесала затылок. — Та самая. С барчуками, которые потом пришли отомстить и меня насиловать. В разорванной исподней рубахе. Что за нездоровая фиксация… обязательно нужно ее на мне рвать. Я уже счет потеряла сколько мы их порвали…

— Штук двадцать точно, — вставила Алёна, — но Георгий Александрович все недоволен, потому что актеры себя скованно ведут. А как им себя вести, если Валька каскадеру сотрясение устроила? Я бы тоже скованно себя вела. Там по лицам видно, что они не о насилии над беззащитной девушкой помышляют, а о том, как бы живыми остаться.

— Мужики нынче хрупкие пошли.

— Да мы знаем, Валь… мы знаем… — вздыхает Алена Маслова: — чего только Серега стоит…

— Ты меня до смерти своим Холодковым попрекать будешь теперь, да⁈

— Ой, заткнитесь обе. — хлопает ладонью по столу Маша: — Маслова, хватит уже про своего Серегу Холодкова! И Маркова, ты вообще седьмой номер на скамейке запасных, сгоняй за газировкой лучше.

— Никакой он не мой… — тихо ворчит себе под нос Маслова, но затыкается. Наташа делает вид, что запирает рот на замок и выбрасывает ключ.

— Это… можно Георгия Александровича уговорить съемки перенести… — тихий голос из угла.

— Сашка! Ты тут сидишь! — поворачивается к ней Алена: — а я про тебя забыла совсем. Не, Савельев на такое не пойдет, он же фанатик своего дела, разве что если мы ему предложим Вальку совсем без одежды отснять, даже без телесного цвета колготок под исподней и без наклеек на титьки… а то он ругался что… — Алена замолкает, открыв рот. Поворачивается к Вале.

— Нет. — говорит та, поднимая руки крестом перед собой: — нет, Маслова. Даже не думай.

— Он же всю дорогу стонет что ты под рубахой не голая! Что нет правды жизни! А если мы ему скажем что…

— Нет!

— Валька! Кто-то должен пострадать за команду!

— Да… я же не Лилька Бергштейн, с ее фигурой! Мне стыдно будет! Нет!

— … Прага, Валь. Заграница. Эти, как его — кнедлики, что бы это такое ни было… но, наверное, вкусно. Колбаски. Чешское темное пиво… что там еще? — Алена ищет взглядом Сашу Изьюреву: — помогай!

— … Карлов Мост? — неуверенно говорит Саша.

— Ты Вальку мостом не соблазнишь. — качает головой Алена: — Валя! Вся команда на тебя смотрит!

— Кончайте балаган. — говорит Маша: — все вместе пойдем к Савельеву и попросим. Вот прямо сейчас.

— А… Ане кто скажет… — тихий голос из угла. Все переглядываются.

— Ну… может она еще поправится… — неуверенно говорит Алена.

— Куда там… она в этом павильоне и простыла. Такая температура… но я к ней зайду. — вздыхает Наташа Маркова: — кто-то же должен пострадать за команду как говорит Маслова.

— Вот пусть тебя и снимают в этой рубахе!

Съёмочный павильон «Мосфильма» был залит мягким светом софитов. В центре — декорация дворянского будуара: кровать с балдахином, свечи в канделябрах, тяжёлые бархатные портьеры. На кровати, небрежно откинувшись на подушки, лежала Мишель Де Лари, звезда французского кино.

Она была обнажена до пояса, ниже пояса ее прикрывали складки шелковой простыни. Звезда лежала, подперев голову рукой, и скучала, поглядывая на большие часы, установленые в павильоне для отсчета времени съемок. Осветители, операторы, ассистенты — все занимались своими делами. Обычный съемочный день.

Рядом с Мишель, в расстёгнутом гусарском мундире, полулежал Андрей Викторович Холмогоров, народный артист СССР, заслуженный артист Архангельской области и лауреат государственной премии имени Ленина. Лауреат старательно смотрел в потолок. Иногда — на канделябр. Иногда — на портьеру. Куда угодно, только не на Мишель и не на ее босую грудь, которая дерзко торчала маленькими темными сосками в стороны.

Они ждали команды «Мотор!».

Команды пока не было.

Георгий Александрович Савельев стоял в стороне от камеры и разговаривал с главным оператором Семёнычем. Судя по лицу режиссёра — разговор был не из приятных.

— Значит, парит? — спросил Савельев убитым голосом.

— Парит, Георгий Александрович, — кивнул Семёныч. — Я с утра в третьем павильоне был. Вода тёплая, воздух холодный. Физика. Пар столбом. Снимать никак не возможно, пар преломляет свет, сами понимаете.

— И что делать?

— Ничего. Летом снимать. На натуре. Настоящая река, настоящее солнце…

Савельев схватился за голову.

— Правда жизни… — простонал он. — Я хочу правду жизни! А мне подсовывают парящую воду и хромакей! Где подлинность⁈ Где искусство⁈

— В июне, Георгий Александрович. На натуре.

— Жорж! — донеслось с кровати. Мишель приподнялась на локте. Грудь качнулась. Костя Лавров издал сдавленный звук и уставился в потолок с удвоенной силой. — Мы долго будем лежать? У Андрэ судорога скоро начнётся, la pauvre chose a peur d’être touché… (боится прикоснуться, бедненький…(фр))

— Une minute, Michelle! (Одну минуту, Мишель!(фр)) — Савельев махнул рукой. — Семёныч, значит так — сцену с крестьянками переносим на лето. Официально.

— Записал.

— Георгий Александрович! — Людочка подбежала к режиссёру, старательно не глядя в сторону кровати с полуобнаженной Мишель, которой казалось одной было комфортно на площадке. — К вам посетители!

— Какие ещё посетители⁈ Я работаю!

— Из этой вашей волейбольной команды. Федосеева и Волокитина. Говорят — срочно.

Савельев поморщился. Потом в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Федосеева? Валентина? Наша крепостная Варвара?

— Она самая.

— Зови.

Дверь павильона открылась. Первой вошла Маша Волокитина — невысокая, крепко сбитая, с цепким взглядом капитана. За ней — Валя Федосеева и Алена Маслова.

Валя сделала три шага и остановилась как вкопанная.

Прямо перед ней, в круге софитов, на кровати с балдахином лежала голая по пояс женщина. Красивая. Французская. Совершенно не смущённая этим фактом.

— О! — сказала Мишель, заметив вошедших. Она помахала рукой с кровати. — Mes joueuses de volley-ball préférées! Bienvenue! Et où est Lilya? (Мои любимые волейболистки! Добро пожаловать! А где Лиля?(фр))

— Стоп, — сказал Савельев. — съемочная группа — перерыв пять минут. Накиньте что-нибудь на нашу француженку… чтобы не замерзла…

— Перерыв, — выдохнул Андрей Викторович Холмогоров, лауреат Ленина и сел, отвернувшись от Мишель. Устало потер лицо.

Мишель потянулась — медленно, по-кошачьи — и села на кровати. Прикрываться она по-прежнему не собиралась. Взяла со столика сигарету, закурила. Кто-то из съемочной группы предложил ей накинуть на плечи плед, но она отрицательно помотала головой, мол не холодно.

— Георгий Александрович, — начала Маша, — нам нужно поговорить.

— О чём же?

— О съёмках. Нам нужно их перенести. Команду пригласили на товарищеский матч. В Прагу. Через восемь дней выезд.

— В Прагу? Чехословакия?

— Она самая.

Савельев помолчал. Посмотрел на Валю — та по-прежнему изучала потолок. Посмотрел на Мишель — та курила, совершенно расслабленная.

И тут в его глазах зажёгся огонёк.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно. Знаете, я как раз собирался переносить сцену с крестьянками на лето. Пруд парит, снимать невозможно.

— То есть вы согласны? — Маша приподняла бровь.

— Не так быстро. — Савельев поднял палец. — У меня есть условия.

— Какие?

Савельев подошёл к Вале. Та наконец опустила взгляд с потолка — и тут же пожалела об этом, потому что в поле зрения снова попала Мишель, которая курила, пуская кольца дыма в потолок.

— Валентина, — сказал Савельев проникновенно, — ваша сцена. С барчуками. Мне нужна правда жизни.

— Я знаю, — выдавила Валя. — Вы хотите, чтобы я снималась без… без…

— Без условностей! — подхватил Савельев. — Без этих ваших наклеек и телесного белья! Это же девятнадцатый век! Крепостная крестьянка! Какое телесное белье? Все же поймут!

— Но…

— Валентина! — Савельев развернулся и указал на Мишель. — Посмотрите на неё! Вот — профессионал! Человек из Франции приехал! Из самого Парижа! И что? Стесняется? Прикрывается? Требует закрытую площадку⁈