Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Желание развернуть коня и рвануть вдогонку за конвоем герцога было почти физически ощутимым. Моя рука рефлекторно легла на седельную сумку, где лежал второй заготовленный осиновый кол. Я припас его специально для де Круа. Словно бы знал заранее, еще под Псковом точил с запасом.

Бороться с собственными эмоциями, жаждущими немедленной, кровавой расправы, было тяжело. Они вступали в жесточайший конфликт с моим прямым долгом и исполнительностью государева слуги.

— Кто сейчас командующий войсками0? — процедил я, пытаясь выровнять дыхание и продолжая допрашивать этого явно не самого толкового офицера в русской армии.

Глядя на него, я с горечью констатировал факт: та армия, что ходила в Крымские походы, и та, что собралась здесь сейчас, разительно отличались. И далеко не в пользу нынешней. Еще до моего отбытия с Великим посольством царь запустил маховик устройства обязательной службы для дворянства. И теперь в полки хлынул поток тех, кто о военном деле знал лишь понаслышке, либо был обучен по замшелым дедовским стандартам. Большинство из них полагались исключительно на свою личную лихость и молодецкую отвагу, совершенно не понимая, как командовать вверенным им подразделением в реалиях современной войны.

И ведь это офицеры. Дворянам гарантирован первый офицерский чин, а за имением конкуренции многие быстро стали получать и другие чины. Нужно же офицерами укомплектовать растущую армию. Да, планировались курсы, тренировки, обязательная двухмесячная учеба в зимнее время в организуемых офицерских школах… Но это два года, три и дало бы результат. А пока… часть из таких вот погибнет, по дури, не имея понятия о правильности действий, загубит часть вверенных ему солдат. Но другие очень быстро освоят науку, которая, как известно лучше всего усваивается на практике.

А нам сейчас до зарезу нужны были не рубаки, а организаторы. Грубо говоря — управленцы, менеджеры войны. Командира нужно муштровать не только владению шпагой, но и тому, как выстраивать логистику, как управлять людскими массами, как стать мозговым центром роты или батальона. Солдатская масса — это живой, сложный организм. Оставь его без головы — и каждый начнет думать о своем. А должно быть единое, коллективное мышление подразделения. И если офицер — нерешительный дурак или слабак, позволяющий солдатне помыкать собой, жди беды.

— Так по всему видать, что генерал-майор Глебов нынче за главного остался, — пожал плечами офицерик, немного придя в себя. — Немцев-то всех, почитай, отстранили… Ох, господин хороший, что тут было-то, пока вы…

— Офицер! Вас по уставу докладывать не учили⁈ — рявкнул я так, что лошадь подо мной нервно переступила копытами.

Я с трудом удержался от того, чтобы не сделать знаменитое «рука-лицо». Испанский стыд за выправку и ведь явную глупость этого вояки просто сжигал меня изнутри.

— Прошу простить великодушно! — юноша инстинктивно вытянулся во фрунт, наконец-то осознав, что перед ним не простой обозник. — А… смею спросить… говорю-то я с кем?

— Это спрашивать нужно было в первую очередь. А нынче отправляйся мухой за генерал-майором Глебовым, — жестко оборвал я затянувшуюся паузу. — А также собирай всех остальных старших офицеров на военный совет. И передай Никите Даниловичу: скажешь ему, что я прибыл в расположение войск и беру командование на себя. Выполнять!

Молодой офицер сглотнул, суетливо козырнул так, что едва не вывихнул кисть, и умчался прочь, разбрызгивая сапогами стылую грязь.

— Дурак дураком! Ну ведь все равно не узнал меня, а команды стал исполнять… — бурчал я.

Я же, не теряя ни секунды, решительным шагом направился в штабную палатку. Выудив из седельной сумки походную дощечку для письма, походную чернильницу-непроливайку и очиненное перо, я склонился над столом и принялся строчить реляцию государю. Я планировал отправить самых отчаянных, самых быстрых своих вестовых. Посажу их на лучших коней, выдам такую подорожную бумагу, чтобы на каждой почтовой станции, под страхом смертной казни, им без лишних вопросов выдавали самых свежих и резвых лошадей.

Думаю, если загонят пару-тройку скакунов, то дня за три до Москвы управятся. Мне нужно было одно: чтобы Петр Алексеевич своей рукой подписал указ о моем официальном назначении. Ибо армия, не имеющая единого военачальника и жесткой вертикали подчинения — как бы хорошо она ни была выучена в мирное время — в полевых условиях неминуемо превращается в вооруженный сброд.

Сбор командиров не заставил себя долго ждать.

— Генерал-майор Глебов, извольте объяснить: почему войска стоят и не двигаются уже второй день⁈ — обрушился я на своего же старого товарища с неподдельным, клокочущим гневом, едва он переступил порог шатра.

Никита Данилович не отвел взгляда. Вытянулся, но смотрел хмуро.

— По знакомству нашему давнему и по уважению к тебе… Я не стану спрашивать, отчего ты тут распоряжаешься. Отвечу: разбирательства были, Егор Иванович. До стрельбы дошло, — сухо ответил Глебов. — Австриец один заартачился сдаться. Обложился мешками с песком да ящиками, забаррикадировался со своими людьми и прямо-таки устроил нам форменную войну посреди лагеря.

Он не оправдывался. Его слова звучали как четкий воинский доклад, хотя за этой скупой сводкой мое воображение тут же нарисовало яркую картину кровавого лагерного бунта.

— Почему не уничтожили на месте⁈ — я с силой ударил ладонью по походному столу. — Подобное сопротивление, граничащее с изменой, нужно было выжигать каленым железом на корню! Подвели бы пушку да и выстрелили один раз.

Я увидел, как заходили желваки на скулах Глебова. Он набрал в грудь воздуха, собираясь резко возразить, но я властно поднял руку раскрытой ладонью вперед, останавливая его слова.

— Знаю, Никита Данилович, знаю, что ты хочешь сказать. Следствие учинить хотел. По закону поступить. Но думаю я, что если бы ты своими глазами видел то, что видел я… Если бы ты видел, как шведы нынче относятся к русским людям, как они держат и благородных дворян, и людей подлого сословия в одних грязных загонах для скота, ты бы действовал иначе!

Тут я позволил себе дать выход скопившимся эмоциям, пусть даже они били через край.

— Готовьтесь к переходу. Конных винтовальщиков, тысячу, — в авангард. И я пойду с ними в первых рядах. Что происходит под Псковом, я теперь знаю доподлинно. А вот что творится в Новгороде? Докладывайте! — приказывал я.

Офицеры переглянулись и начали выкладывать всё, что успели узнать к этому часу. Разведкой и сбором слухов занимались доверенные люди от атамана Акулова. И почему-то именно этим тертым казакам я доверял безоговорочно. Когда пройдешь с людьми не одну военную кампанию, хлебнешь крови из одного котла, начинаешь понимать, чего от кого ожидать и какова реальная цена принесенным ими сведениям.

Передо мной встал тяжелый, мучительный выбор. С одной стороны, ярость и жажда мести гнали меня обратно во Псков — добить недобитого Горна. Одно дело — просто услышать сухой доклад о непотребствах врага под Новгородом, и совсем другое — то, что я видел своими собственными глазами во псковских лагерях военнопленных.

Однако холодный разум стратега взял верх. Выбор пал на Новгород.

— Даю своим измотанным людям ровно два часа на отдых. К этому времени подготовьте мне ударный отряд: тысячу винтовальщиков на конях, две тысячи драгунов…

— Так ты, Егор Иванович… — попытался встрять Глебов.

Я посмотрел на него. Просто посмотрел, но в этом взгляде было столько свинца, что Никита Данилович, будучи человеком исключительного мужества и стойкости, невольно поежился и замолчал.

— Подготовить мне тысячу конных винтовальщиков, — раздельно, чеканя каждое слово, повторил я. — И еще две тысячи драгун. Да, я прекрасно понимаю, что забираю у тебя практически всю стрелковую кавалерию. Но так нужно.

— В лисовчиков обратиться желаешь? — с пониманием спросил меня Глебов.

— Да! — решительно отвечал я [ лисовчики — отряд Лисовского времен Смуты, когда несколько тысяч конных разбойников, не имея обозов, высокомобильные, грабили и бесчинствовали на протяжении лет, так и не бывшие пойманными].