Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Я устало помассировал виски пальцами, стараясь прогнать пульсирующую головную боль.

Уже через пять минут я решительно разогнал военный совет. На робкие, непрямые вопросы и прозрачные намеки некоторых офицеров — мол, по какому праву я здесь распоряжаюсь и перекраиваю полки, коли нет на то прямой воли государя — я просто раздраженно отмахнулся.

— Перед государем и Отечеством своим я отвечу сам. Головой отвечу! А вам надлежит подчиняться мне по праву старшинства чина моего. Выполнять! — такой был ответ.

Оставшись один в просторном шатре командующего — обставленном на удивление уютно и приспособленном не просто для кратковременного отдыха, а для вполне полноценной барской жизни — я почувствовал, как наваливается чугунная усталость. Бросив на походную кровать свою шубу вместо перины, я рухнул на нее, не раздеваясь.

Алексашка Меншиков неслышной тенью скользнул в шатер, принес еще одну роскошную шубу и заботливо укрыл меня. Я знал, я был абсолютно уверен: хоть я и не давал ему прямых распоряжений, этот пройдоха обязательно разбудит меня в точно назначенный срок. И все это очень важно и облегчает жизнь и работу, когда есть уверенность хоть в некоторых подчиненных.

Сон обрушился мгновенно, как удар обухом.

Показалось, что я только-только закрыл глаза, как тут же пришлось их разлепить. Надо мной нависало знакомое лицо Александра Даниловича Меншикова. У него самого под глазами залегли глубокие тени, веки слипались от недосыпа, он отчаянно хотел спать, но всё же проявил завидную ответственность — растолкал меня ровно через два часа.

— Войско твое, ваше превосходительство, собрано. Кони оседланы. Готовы отбывать, — доложил Сашка.

Он выпячивал грудь, стараясь выглядеть бодро и мужественно, но смертельная усталость проступала в каждом его движении.

Глядя на него, я в очередной раз поймал себя на поразительной мысли. Как же хорошо я сейчас понимал Петра Великого! Понимал, почему царь так и не вздернул эту хитрую бестию на дыбу, в то время как головы летели с плах и за куда меньшие прегрешения.

Да, сволочь. Да, вор, каких поискать. Но это был «свой» вор. Преданный, и в критические моменты — абсолютно, феноменально незаменимый.

И спасало нас сейчас только одно: мое давнее, выбитое с кровью и руганью в интендантских приказах нововведение. В наших войсках появилось подобие современного сухого пайка. Высококалорийное соленое сало, жесткое, как подметка, вяленое мясо и непробиваемые зубами галеты — вот и весь наш рацион на ближайшие четыре, а то и пять дней.

Я собрал командиров перед маршем и предупредил предельно жестко:

— Есть в меру! Кто сожрет пайку за два дня — на третий будет сосать еловые лапы.

— А может и не лапы… — Меншиков…

— Выпорю, скотину, что перебиваешь, — озлобился я на Алексашку.

Прут из него пахабщина. Но иногда такой юмор даже умиляет, но не когда я обращаюсь к офицерам. Но заострять внимание не инциденте не стал. Потом подзатыльников отвалю, гаду. Нет, выпорю.

— Всегда, слышите, всегда у солдата должен оставаться неприкосновенный запас хотя бы на один день нормального питания. Голодный солдат — мертвый солдат, — увещевал я офицеров.

Впрочем, «нормального питания» в классическом понимании нам все равно было не видать. Мы шли налегке, бросив громоздкие обозы, не взяв в должной мере ни тяжелых медных котлов, ни казанов. Костры разводить строжайше запрещалось — дым демаскирует. Максимум — растопить снег в котелке на крошечном пламени, скрытом еловым лапником, да вскипятить воду. И то я молился, чтобы погода не превратила моих людей в водохлебов.

По моим расчетам, двух литров ледяной воды на брата должно было хватить для выживания. Ну а чтобы она не была ледяной, можно же бурдюки приторочить рядом с седлом, чтобы и ноги всадника грели и бока коня, ну и накрыть. Впрочем, не такая уж и морозная погода установилась. Минус четыре-пять по ощущениям.

Переход до Новгорода занял трое суток. Смешной срок для такой дистанции. Расскажи кому в Европе — поднимут на смех, не поверят. Впрочем, те же поляки, которые помнят отряд Александра Юзефа Лисовского, который и не такое вытворял. Так что… Нужно учить историю, это может и больше полезного дает для развития, чем послезнание. Тем более, когда оно постепенно, но неизменно, становится неактуальным. Я же действую.

Глядя на то, как споро движется колонна, я в очередной раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что взятие Крыма мы осуществили прежде, чем ввязались в драку за Балтику. Ну и что ввязались в авантюру в Австрии.

Это было стратегически гениально: теперь у нас не было недостатка в лошадях. Если бы хоть треть из кавалерийского ремиза состояла из хилых, европейских одров, мы бы просто легли в этих снегах. Мы же шли на выносливых, неприхотливых татарских и степных конях, но больше все же знаменитых, лучших в Европе на данный момент, польских гусарских конях, передвигаясь практически без сна, выдерживая сумасшедший темп.

— Значит, вы утверждаете, что убили командующего Патрика Гордона? — тихо, с пугающим спокойствием спросил я.

Пленный шведский офицер стоял передо мной на коленях в снегу. Казаки изловили его час назад. Он был изрядно помят, мундир изодран, а на бледном, аристократическом лице запеклась корка крови.

Картина под Новгородом, как выяснилось из первых допросов, до боли напоминала псковскую трагедию. Местных жителей, женщин, детей шведы выгнали из домов на трескучий мороз, загнав, как скот, в дощатые загоны. А сами «потомки славных викингов» с комфортом разместились в теплых русских хатах и боярских теремах, грея ноги у печей, пока законные хозяева замерзали насмерть.

Мои казаки, слушавшие переводчика, скрипели зубами. Я с самого начала, насколько позволяла косная система, не прекращал в войсках жесткую идеологическую работу. Накачивал людей патриотизмом, верой в государя и священной яростью к захватчикам, подключая к этому делу даже полковых священников. И сейчас эта ярость едва удерживалась в берегах. Мои парни были до крайности обозлены на шведов. Дай им волю — разорвали бы пленного голыми руками. И, что было для этого времени не свойственно, но большая часть донских казаков, из тех, кто был со мной в походах, стали ярыми сторонниками царя и России.

А ведь вот-вот должен был бы случится бунт Кондратия Булавина. Того самого, что «хватает»… «кондратий хватит». Может от этого потрясения Россию спасаю уже прямо сейчас? Хотелось бы. Сильно подкосил тот бунт развитие России и поставил Петра на грань, из которой он вышел только благодаря победе при Полтаве.

Вражеский офицер, дрожа от холода и страха, клялся, что Гордон мертв. Что все шведское командование видело, как старый шотландец, командующий русскими полками, рухнул на стену, сраженный пулей.

Но моя внутренняя «чуйка», отточенная годами войны, настойчиво шептала: нет. Не верь. Да, кто-то видел, как он упал. Да, крови могло быть много. Но на войне бывает всякое. Я был почти уверен — это лишь тяжелое ранение. Старый лис так просто не сдастся костлявой.

— В расход его, — бросил я, отворачиваясь.

Стоявший рядом казачий урядник выполнил приказ с пугающим, хищным профессионализмом. Казалось, он действительно получает от этого высшее наслаждение. Урядник шагнул к шведу, грубо запрокинул ему голову, аккуратно подставил какую-то грязную холстину под подбородок обреченного — видимо, чтобы не запачкать снег перед командиром — и резким, выверенным движением перерезал шведу горло.

Впрочем, сделать это идеально чисто не вышло. Фонтанчик артериальной крови всё же брызнул в мою сторону. Несколько горячих капель попали мне на грудь. На темно-зеленом сукне моего мундира свежая кровь казалась лишь небольшими темными пятнышками. Они ничуть не портили общий вид одежды, которую с натяжкой можно было назвать офицерским мундиром — до того он был прокопчен дымом, заляпан грязью и порван в нескольких местах. Потом сошью себе лучший мундир. Да еще и с алюминиевыми пуговицами, которых не будет ни у кого. Ибо алюминия еще нет.