Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

Калеб начал частить, я перестал его понимать. Но не останавливал. Актеру надо выговориться, а мне «срежиссировать» нашу первую публичную сцену. Ведь пассажиры пялятся на нас прямо сейчас! Фактурный негр-альбинос, размахивая руками, рассказывает что-то миллионеру на неизвестном языке. Наживка на крючке, насадка заброшена.

Дни плавания по Атлантике тянулись неторопливо, словно время замедлило свой бег. Однообразные морские пейзажи сменяли друг друга, шум волн и скрип корпуса стали привычным фоном. Я проводил часы, наблюдая за игрой чаек над волнами, читал книги, занимался французским и суахили.

Наконец, на третий день пути, я решил, что пришло время для первой «премьеры» Менелика Светлого. На борту парохода царила своя, особая жизнь. Среди пассажиров первого класса, скучающих от безделья и длительного плавания, слухи о таинственном эфиопском принце-альбиносе распространялись с невероятной скоростью. Я аккуратно запустил легенду Калеба на нескольких чаепитиях и она произвела должное впечатление. Люди, пресыщенные роскошью и светскими развлечениями, жаждали чего-то необычного, мистического, способного нарушить монотонность их существования. И я был готов им это дать.

Вечером, после ужина, в кают-компании первого класса был установлен наш спиритический столик. Шторы задернуты, свечи, расставленные по периметру, отбрасывали мерцающий свет на лица собравшихся. Присутствовали всего несколько человек — тщательно отобранные мной пассажиры.

Слева от меня — мадам Жюльетта Леблан. Бывшая прима парижской оперы, женщина лет пятидесяти, сильно увядающей красоты. В ее манерах — надменность, снобизм, но в то же время, большой интерес ко всему мистическому. Путешествовала в Нью-Йорк по каким-то денежным делам, теперь возвращается во Францию. Справа — сэр Генри Мейтленд, отпрыск старого шотландского рода и коллекционер редких древностей. Увлекается археологией, ездил на раскопки. Пожилой, с окладистой бородой, большой скептик. Вызвался прийти на сеанс ради научного интереса. Я же в свою очередь позвал его ради своеобразного «теста» всего нашего спектакля. Пусть посмотрит на представление критическим взглядом.

Напротив сидел Калеб, слева его держала за руку наша цель — графиня Агата Пемброк, вдова английского графа Пемброка. Властная женщина в чёрном лет сорока, с медальоном на груди.

Сам граф пропал без вести несколько лет назад во время путешествия по Индии. Погиб также сын Агаты — Джон. Умер от чахотки. Все это я разведал благодаря ушлому лакею, которого мне предоставили на «Царе».

Калеб, облаченный в свой индиговый балахон с золотыми вышивками, сидел во главе стола. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном. Только кончик его носа и тонкие, потрескавшиеся губы были видны, а глаза, спрятанные в тени, казались бездонными. Я сидел рядом, играя роль переводчика. Мои ноги лежала под столом на педалях, все было готово к представлению.

— Прошу вас, господа, — произнес я, начиная сеанс — Не разрывайте круг, что бы ни случилось. Духи могут быть… требовательными.

Жюльетта сильно сжала мою ладонь. В воздухе витало напряжение, смешанное с ожиданием. Калеб запрокинул голову, закатил глаза, начал вещать на суахили. Все с тревогой смотрели на него.

— Мы призываем дух, — начал «переводить» я. — Дух сына графини. Та ахнула. Хотя мы с ней и проговорили перед сеансом некоторые детали, я видел, что Агата испугалась.

Тело альбиноса начало подрагивать. Из-под капюшона балахона донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, словно древнее заклинание. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук, который заставил вздрогнуть всех присутствующих.

— Дух пришел, — прошептал я, глядя на Калеба. — Он с нами.

Графиня, со смертельно бледным лицом, сдавленно ахнула.

— Спрашивайте.

— Мой мальчик, — прошептала она, и слезы вновь навернулись на ее глаза. — Ты здесь? Ты слышишь меня?

Я незаметно нажал на педаль два раза. Раздался новый стук. Одновременно я надавил на другую педаль, Калеб начал говорить на суахили. Я опять «переводил».

— Да, матушка

— Мой мальчик, ты там не страдаешь?

— Нет, матушка. Моя душа, освобожденная от недуга, воспарила к свету, — я говорил медленно, подстраиваясь под речь альбиноса. — Болезнь была лишь испытанием, вратами в мир без боли. Теперь я в лучшем из миров, где нет страданий, где только покой и свет. Твоя скорбь… тяготит меня.

Графиня зарыдала. Но круг рук не разорвала.

— Ты скучаешь по мне? Ты видишь нас откуда?

— Духи всегда рядом с теми, кто их любит, — отвечал я, чувствуя, как слова сами льются из меня. — Я вижу твою скорбь, но молюсь о твоем покое. Твоя любовь — мой свет, что освещает путь.

— Что мне делать, чтобы облегчить тяжесть на душе?

— Живи, матушка, живи полной жизнью. Твое счастье — моя радость. Не держи печали, ибо печаль — это цепи для души. Отпусти свою боль.

Графиня кивнула, ее плечи сотрясались от рыданий, но в глазах появилось что-то похожее на облегчение. Слова, которые я так ловко придумывал, попадали прямо в ее израненное сердце. Сэр сэр Генри и Жюльетта, пораженные, смотрели на Калеба, затем на меня, их лица выражали смесь благоговения и изумления.

— Это… это невероятно! — прошептал шотландец, его обычно скептический взгляд был полон восторга. — Я никогда не верил в подобное, но…

— Скажи мой, мальчик… — внезапно произнесла графиня, не аристократически шмыгнув носом — Ты встречал там Гилберта?

Я напрягся. Агата спрашивала про графа Пемброка. Сеанс пошел не по плану. Что же… Надо выкручиваться. Педаль, новая речь Калеба…

— Да, мама. Он здесь, рядом со мной.

Графиня покачнулась, народ опять ахнул.

— Спроси… спроси его, что случилось в Индии! Если он рядом с тобой, значит… погиб?

Мой мозг прямо вскипел от напряжения. Говорить аж за двух духов было тяжело.

— Да, мама, он погиб страшной смертью. Его убили душители Кали под Бомбеем. Тело сбросили в реку, его съели крокодилы. Он страдает неупокоенным.

Графиня разорвала руки, закрыла ладонями лицо. Ее рыдания просто сотрясали тело. Жаклин бросилась ее успокаивать, я тихонько спрятал ногами педали в ножках столика. Перевел дух. В кают-компанию вошли слуги, зажгли электрическое освещение.

— Я честно сказать, был настроен скептически перед сеансом — признался мне сэр Генри, вытирая пот со лба платком — Но в Менелике и правда есть что-то мистическое, страшное. Как жаль, что я не понимаю суахили, чтобы пообщаться с ним. Могу расчитывать на вашу помощь?

Я пообещал, показывая глазами Калебу, что нам пора на выход. Пусть отдохнет.

По мере того, как кают-компания заполнялась пассажирами и те узнавали подробности сеанса — у меня начали требовать продолжения «банкета». Но я, чувствуя, что нужно сохранить интригу и не переборщить, мягко покачал головой.

— Мир духов очень сложен, — произнес я, — И вызов иных сущностей из нижних и верхних планов вытягивает из спирита энергию солнца. Менелик слишком устал. Ему необходим покой. Следующий сеанс состоится не ранее, чем через сутки. Я прощаюсь, господа!

После сеанса Калеб, все еще в балахоне, был немедленно отправлен в свою каюту. Возле двери, по моей просьбе, встали двое охранников Картера, не подпуская к нему никого. Легенда о «болезненном, чувствительном медиуме» должна была работать безупречно.

На следующий день ажиотаж вокруг «Менелика Светлого» только усилился. Люди шептались, пересказывали друг другу детали сеанса, приукрашивая их новыми подробностями. Ко мне подходили новые пассажиры, умоляя о встрече с медиумом. Даже предлагали деньги. Но я, посмеиваясь, был неумолим, только старые участники.

— Сегодня в девять, — объявил я во время ужина с капитаном, — мы вновь попытаемся установить связь с миром духов.

Вечером, когда все вновь собрались за столом, в полумраке свечей, я повторил ритуал. Калеб вновь «вошел в транс». Его тело подрагивало. Из уст вылетали гортанные звуки. Столик вновь издавал таинственные стуки.