Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Аракчеев медленно, с наслаждением откинулся на спинку кресла. Схема была изящна. Удар наносился гусиным пером в тиши кабинетов.

— Сперанский может знать про дефект?

— Исключено, — заверил чиновник. — Допуск к старым реестрам есть только у меня. А я… я буду нем как могила. До поры.

— Добро. — Аракчеев поднялся, и тень его на стене выросла до потолка, нависая над комнатой. — Действуйте. Оформите передачу камня по всей форме, с гербовыми печатями и подписями. Лично проследите, чтобы комар носа не подточил. И когда он этот «подарок» примет… пришлите ко мне курьера. Я хочу видеть лицо Государя, когда «спаситель Отечества» преподнесет ему вместо византийской реликвии горсть стеклянных осколков.

Ростопчин довольно потер пухлые руки.

— Блестяще. Сперанский сам загнал своего фаворита в ловушку. Нам осталось только захлопнуть крышку гроба.

Аракчеев подошел к окну и чуть отодвинул портьеру. За стеклом бесновалась метель, заметая следы на брусчатке, но граф знал, что следы на гербовой бумаге не исчезают.

— Он хотел славы мастера? — пробормотал военный министр, глядя в круговерть снега. — Что ж, мы устроим ему такое, после которого он будет молить Бога вернуть его в грязную каморку подмастерья. Но будет поздно.

Механизм уничтожения был запущен. Пока Григорий праздновал победу, полагая себя неуязвимым под крылом реформатора, имперская бюрократическая машина, которую он пытался обойти, уже перемалывала шестеренками его судьбу. И удар должен был прийти оттуда, откуда не ждали.

* * *

Спустя несколько дней утренние лучи ворвались в окна посольства ослепительным, ледяным блеском. Мороз, ударивший ночью, превратил стекла в непрозрачные хрустальные щиты, наглухо отгородив французский островок от застывшей белой Невы. В малой столовой царил аромат, способный воскресить мертвого парижанина: бодрящий дух свежемолотого кофе, ванили и горячей сдобы — повар-гасконец знал, что ностальгия лучше всего продается с запахом масла.

Герцог де Коленкур, набросив на плечи шлафрок из китайского шелка, священнодействовал над круассаном, намазывая масло с той же педантичностью, с какой обычно правил дипломатические депеши.

Жан-Пьер Дюваль, сидевший напротив, напоминал сломанную куклу, забытую в углу детской. Нынешняя зима выпила из него все соки: сюртук висел на острых плечах мешком, манжеты посерели, а всегда ухоженные руки с тонкими, чувствительными пальцами теперь нервно комкали салфетку. Во взгляде, которым он сверлил остывающий кофе, читалось отчаяние человека, осознавшего свой крах.

— Сделайте милость, мэтр, — голос Коленкура обволакивал, как теплый сироп. — Попробуйте бриошь. Война войной, а завтрак — это единственное, что отличает нас от варваров за окном.

Дюваль вздрогнул.

— Благодарю, ваша светлость. — Слова давались ему с трудом, царапая горло. — Кусок не лезет.

— Понимаю. — Герцог аккуратно отложил серебряный нож. — Трудно наслаждаться вкусом, когда вас заставляют глотать пыль, поднятую копытами удачливого конкурента. Особенно если этот конкурент — русский мужлан, не отличающий рококо от барокко.

Ювелир медленно поднял голову. В его потухших глазах на мгновение полыхнул уголек — уязвленная гордыня, на которую и делал ставку посол.

— Это поветрие, — хрипло выдавил Дюваль. — Русские падки на новизну, как дикари на бусы. Им наскучит этот «механик». Они вернутся к изяществу. К парижской школе. К истинному искусству.

— Не обманывайте себя, Жан-Пьер. — Тон Коленкура стал жестким, отсекая иллюзии. — Не вернутся. Этот Саламандра — не мода. Он — таран. Недавно он продемонстрировал царю машину, превращающую бумагу в золото. Он получил патент, деньги, статус. Он теперь почти государственный человек, почти опора трона. А вы… при всем моем уважении, становитесь вчерашним днем, тенью, скользящей по паркету Зимнего дворца.

Дюваль скомкал салфетку в плотный шар.

— Зачем вы позвали меня, герцог? Чтобы добить? Или насладиться видом поверженного соотечественника?

— Чтобы вручить вам шпагу, мэтр. — Коленкур подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Видите ли, этот русский выскочка — заноза не только в вашей пятке. Он мешает Франции. Его талант делает эту снежную империю слишком… дерзкой. Император Наполеон лично следит за успехами господина «Саламандры» и находит их тревожными.

При упоминании имени Императора Дюваль выпрямился. Коммерческая неудача мгновенно приобрела масштаб политической миссии.

— Я не солдат, ваша светлость, — прошептал он. — Я не умею стрелять или фехтовать как должно воину.

— Оставьте порох гвардии, — улыбнулся посол самой обаятельной из своих улыбок. — От вас требуется ваш глаз. Ваш безупречный вкус и слух. Вы — мэтр цеха. Вас примут в мастерских «Саламандры» как коллегу, стоит лишь прийти с поклоном. Изобразите смирение. Попросите помощи с заказом, который якобы вам не по зубам. Лесть — ключ, открывающий любые двери, особенно двери тщеславных новичков.

— Я⁈ К нему⁈ — Лицо ювелира пошло красными пятнами. — Кланяться этому мужику?

— Вы проглотите свою гордость, Жан-Пьер. Не ради меня. Ради Франции. Вы войдете к нему в доверие, станете его тенью. Вы узнаете, над чем он работает, где берет материалы, в чем его секрет. И, главное, где у этого Ахиллеса пятка.

Коленкур небрежным движением пододвинул по скатерти тяжелый бархатный мешочек. Глухой, приятный звон золота прозвучал убедительнее любых аргументов.

— Компенсация за моральные страдания. И аванс за будущие услуги.

Дюваль гипнотизировал бархат взглядом.

— Вы предлагаете мне стать лазутчиком?

— Я предлагаю вам стать защитником интересов французского искусства. — Посол откинулся на спинку стула. — И вот первое задание. Город полнится слухами, что Саламандра получил особый заказ от Синода. Крупный сапфир. Мои источники в Казначействе намекают, что с этим камнем дело нечисто. Выясните детали. Если это ловушка, которую готовят ему его же «благодарные» соотечественники — мы должны знать, когда подтолкнуть падающего. Более того, я разрешил от вашего имени говорить всем, что камень в отличном состоянии. Вы же не против?

В душе Дюваля боролись остатки цеховой этики и разъедающая кислота зависти. Кислота победила мгновенно.

— Да, не против. Хорошо, — выдохнул он, накрывая мешочек ладонью, словно боясь, что тот исчезнет. — Я узнаю. Хотя… погодите. Сапфир от Синода?

Ювелир вдруг замер. Его зрачки сузились, а губы скривились в гримасе, похожей на улыбку висельника.

— Византийский, — произнес он почти беззвучно.

— Знаком? — Коленкур превратился в слух.

— Знаком? О да. — Дюваль издал странный, лающий смешок. — Я держал его в руках десять лет назад, при Павле. Мне предлагали сделать переогранку. Я отказался.

— Почему?

— Потому что это не камень, герцог. Старая венецианская подделка, дуплет. Но, конечно, я никому не сказал об этом, получив достойную плату за молчание.

В столовой повисла тишина. Коленкур медленно растянул губы в улыбке хищника, обнаружившего, что жертва сама сунула голову в петлю.

— Вы хотите сказать, что русские чиновники подсунули своему «гению» заведомо невыполнимую задачу?

— Они подсунули ему смертный приговор, — кивнул Дюваль, и в его голосе зазвучало мстительное торжество.

— Блестяще, — прошептал посол. — Просто блестяще. Византийское коварство в северных широтах.

Через час Дюваль покинул посольство. Он все еще горбился под ветром, но в походке появилась пружинистость. В кармане грело золото, а в сердце — сладкое предвкушение чужого краха.

Коленкур подошел к бюро, быстро, размашистым почерком набросал записку для Флао:

«Наш друг из цеха оказался полезен. Русские сами готовят эшафот для своего героя. Камень — фальшивка. Наша стратегия меняется: мы не мешаем. Мы наблюдаем и, если потребуется, вежливо подаем веревку в решающий момент».

Он запечатал письмо воском, вдавив в красную каплю перстень с лилией. Игра переходила на новый уровень. Теперь против Саламандры работали не грубые наемники с тесаками, а неумолимые законы природы и человеческая подлость.