Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Глава 10

Взгляд сверлил треснувший сапфир. Так хирург смотрит на безнадежного пациента, взвешивая риски терминальной стадии. Четыре эскиза на столе — бесполезный груз, жалкие попытки компромисса. Замазать, спрятать, схитрить… Камень отвергал ложь, вопя о своей болезни каждым бликом на грани разлома.

Если терапия бессильна — режь.

Эта мысль вдруг показалась мне интересной. В травматологии неправильно сросшуюся кость ломают заново ради верной геометрии. Мой камень был сломан изнутри. Трещина стала линией фронта, и оборонять ее дальше не имело смысла.

Бумажный ком из эскизов полетел в корзину. Чистый лист лег на столешницу. Рука, забыв о сомнениях, провела одну жирную черту. Прямо через центр овала.

Разрез.

Вместо маскировки дефекта — возведение его в абсолют. Превращение уродливого шрама в идеальный конструктивный шов. Разделив сапфир на две равные части, я уничтожу саму память о его целостности.

Опираясь на трость с серебряной саламандрой, я поднялся и направился в мастерскую. Полумрак остывающих печей отступил перед светом единственной рабочей лампы. Луч выхватил из темноты станок для резки камня — моего «франкенштейна».

Сапфир лег в тиски. Нежно, через прокладки из мягкой замши — стекло подложки не простило бы грубости. На вал встал диск — тончайший, медный, шаржированный алмазной пылью. Тоньше бритвы, опаснее скальпеля.

Шарканье войлочных тапок возвестило о появлении Кулибина. Следом, привлеченный светом, тенью скользнул Илья. Они молчали, боясь спугнуть момент, и только Степан, возникший в дверях последним, одобрительно хмыкнул в бороду, оценив наглость замысла.

— Воды, — попросил я, заметив мастеров.

Но быстрее сориентировался Кулибин, который мгновенно материализовался рядом с кувшином. Он сходу понял зачем вода. Тонкая струйка ледяной влаги ударила в медь. Привод отозвался низким гулом. Медный круг растворился в воздухе, превратившись в сверкающий фантом.

Касание.

Раздался визг — высокий, пронзительный, будто живому существу резали плоть без наркоза. Вода мгновенно закипела молочной белизной от каменной взвеси. Подача диска шла чуть ли не по микрону. Мутная жижа скрыла трещину от глаз, зато пальцы, сжимающие рукоять, прекрасно считывали вибрацию. Я превратился в продолжение механизма, улавливая малейшую дрожь станины. И по привычке работал между ударами сердца.

Камень сопротивлялся. Благородный корунд отказывался уступать меди, нагреваясь вопреки потоку воды.

— Еще!

Кулибин увеличил напор. Ледяная вода текла по рукам, рукава отяжелели, но холод оставался где-то на периферии сознания. Все внимание поглотил клей. Та самая предательская прослойка между сапфиром и стеклом. Стоит вибрации усилиться — пересохший состав сдастся. Слои разойдутся прямо под режущей кромкой, и диск, зажатый в осколках, разнесет камень в драгоценное крошево.

Тональность звука сменилась. Стала глуше, мягче. Диск вошел в стекло. Критическая точка. Стекло податливее, режется быстрее — одно неверное движение рукой, и провал неизбежен.

— Держи, — шепот предназначался Степану.

Кузнец понял задачу мгновенно. Его огромная ладонь легла под свисающую часть камня, став надежным пьедесталом. Он обеспечивал абсолютную статику.

Минуты растянулись в часы. Воздух пропитался запахом мокрой пыли и разогретого масла. Четверо мужчин вокруг маленького станка творили необратимое. Уничтожали реликвию ради рождения шедевра.

Последний миллиметр. Тонкая перемычка, удерживающая камень в единстве.

Щелк.

Едва слышный звук потонул в шуме механизмов. Диск провалился в пустоту.

Я вырубил привод. Медный круг, замедляясь, утратил призрачность и снова обрел плоть металла. Ватная тишина заложила уши.

Тиски разжались. Степан медленно развел ладони.

В его руках лежали две половинки.

Ровные и идеальные. Срез матовый, как морозное окно, но безупречно гладкий. Ни сколов, ни отслоений. Клей выдержал. Сапфир смирился. Мы прошли по лезвию, умудрившись не пустить кровь.

— Господи… — выдохнул Илья, так и не желая осознавать содеянное. — Мы его… надвое. Святыню.

— Пополам — слово для мясников, Илья, — колени предательски дрожали от адреналинового отката. — Мы его освободили.

Подхватив один фрагмент, я поднес его к свету. Вместо ущербного, больного минерала в пальцах лежала Деталь. Совершенная в своей геометрии.

— Теперь полируй, — сапфир перекочевал в ладонь камнереза. — До зеркала. Срез обязан сиять так же, как и лицевая сторона. Бывшая изнанка становится фасадом.

Илья принял камень с благоговением, как святые дары. Кулибин и Степан смотрели с ожиданием. Конструкция будущего изделия оставалась для них загадкой, однако масштаб затеи они уже уловили.

— Теперь самое интересное, — мокрые руки прошлись по фартуку. — Прятки закончились. Мы строим заново. И мне понадобится весь ваш талант, господа. Потому что наше творение будет двигаться.

Про икону, свет и складные створки говорить было рано. Сейчас имела значение лишь одна победа: страх перед материалом остался в прошлом. Мы подчинили его своей инженерной воле. Я впервые делал вещь еще не совсем понимая, как она будет работать. Нужно обозначить моим мастерам фронт работы.

Чертежи накрыли верстак, углы бумаги, норовившей свернуться в трубку, я придавил молотками. Дерзкий даже для двадцать первого века замысел, в окружении инструментов века девятнадцатого, граничил с сумасшествием.

Складень. Забудьте о петлях, которые разболтаются через месяц. Только рельсы.

— Внимание, — авторучка прошлась по бумаге. — По внутреннему краю каждой половинки пустим золотую раму. «Экзоскелет», назову его так. Он обхватит камень корсетом, не давая ему рассыпаться.

— Золото слишком мягкое, — буркнул Степан, щурясь на эскиз. — Потянется. Нужен сплав жестче, с медью.

— Верно. Но главное здесь, — ручкаь ткнула в основание, — скрытые направляющие. Створки не распахиваются, подобно ставням. Они отъезжают. В стороны и чуть назад. Плавно. Бесшумно.

Кулибин сдвинул очки на лоб, явив миру красные от бессонницы глаза.

— Рельсы? Счетовод, ты меня без ножа режешь. Золото по золоту скользить откажется — задерет, закусит. Сталь нужна. Каленая, полированная.

— Будет тебе сталь, Иван Петрович. Пружину от английских часов пустим в расход. Выпрямим, перекалим.

— А трение? — не унимался старик. — Маслом смажешь — потечет, пятна пойдут. Сухое трение — заскрипит так, что у Государя зубы сводить начнет.

— Самшит. Сделаем вставки из полированного самшита. Жирный, плотный, скользит как по льду. У меня припрятан старый резец, рукоять которого из настоящего кавказского самшита. Пустим в дело.

Кулибин пожевал губами, просчитывая варианты.

— Самшит… Ну, может и сладится. Ладно, тащи свою рукоятку.

Мастерская превратилась в филиал ада точной механики. Стук молотков уступил место тонкому, противному визгу надфилей и шуршанию шлифовальной шкурки. Воздух пропитался металлической пылью, канифолью и жженым деревом.

Проектировка «скелета» напоминала игру в прятки с физикой. Рычаги, шестеренки, направляющие — каждой детали предстояло раствориться в золотом декоре, став невидимой, но прочной.

Степан тем временем укрощал золото. Проволока тянулась через фильеры, пластины плющились в вальцах, припой плавился под мощной лупой на штативе. Огромные руки кузнеца, исполосованные шрамами, работали с нежностью, которой позавидовала бы любая кружевница. Ажурная, жесткая оправа вцепилась в хрупкий «бутерброд» из сапфира и стекла мертвой хваткой.

Кулибин ворчал без остановки, склонившись над своим токарным станочком и вытачивая микроскопические оси из стали.

— Это ж не работа, это схима, — бубнил он, утирая пот со лба. — Зубчик толщиной с комариный нос… Тьфу. Глаза сломаешь. В Бедлам меня сдадите после этого заказа, точно говорю.