Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

— Не ворчи, Иван Петрович, — кусок самшита лег перед ним. — Точи вкладыши.

— Точи-точи… — передразнил он меня.

В разгар этой возни скрипнула дверь. На пороге возникла Варвара Павловна. В руках сверток ткани, лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени. Движения механические, словно у заводной куклы на последнем обороте пружины.

Сверток лег на чистый край стола. Развернулся. Темно-синий бархат на подкладке из белого муара.

— Вот, Григорий Пантелеич, — голос звучал тускло. — Нашла. Самый лучший, генуэзский. Для футляра.

Я оторвался от верстака.

— Спасибо, Варвара Павловна.

Уходить она не спешила. Стояла, глядя на разобранный механизм, на сияющие половины сапфира, на наши руки. В ее взгляде сквозила такая тоска, что стало не по себе. Так смотрят на собственную жизнь, уходящую из-под ног.

Воронцов и её выбор оставались тяжелой тучей висящей между нами, однако сейчас было не время для душеспасительных бесед.

— Вам… помочь чем-нибудь? — тихо спросила она. — Может, чаю? Или свет поправить?

— Чаю бы не помешало, — отозвался Кулибин, не отрываясь от дела. — В горле пересохло.

— Сейчас, — она встрепенулась, обрадовавшись хоть какому-то осмысленному действию. — Сейчас принесу. С лимоном.

За ней закрылась дверь.

Кулибин проводил её долгим взглядом, покачал головой.

— Мается баба, — резюмировал он, проверяя ось. — Ох, мается. Жалко ее.

Я вздохнул. Ну как я сейчас ей помогу?

Мы вернулись к работе.

Сборка напоминала нейрохирургию. Золотая рама, стальные рельсы, самшитовые вкладыши — подгонка требовалась идеальная, без права на люфт.

Половинка камня вошла в оправу туго. Крепления зажаты — осторожно, на грани сопротивления материала. Конструкция встала на рельсы, самшит получил порцию графитовой пыли.

Легкий толчок пальцем.

Створка поехала. Тяжело, вязко, но плавно. Без звука. Она скользнула в сторону и чуть назад, освобождая пространство в центре.

— Есть.

— Еще бы, — прокряхтел Кулибин. — Самшит — это вещь.

Скелет готов. Механическое сердце забилось. Оставалось главное — наполнить образовавшуюся пустоту смыслом. Дать ей свет.

Взгляд уперся в центр композиции, где пока зияла дыра. Там будет икона. И она обязана не просто присутствовать — она должна сиять. Как чудо.

На верстаке стыла пустая оболочка — скелет складня. Механика работала безупречно, сапфир скользил по самшиту как по льду, но без «сердца» изделие оставалось дорогой, мертвой игрушкой. Зияющая пустота в центре требовала смысла.

— Икона.

Взгляд уперся в пустую рамку. Резать золото? Легко. Гранить камень? Пожалуйста. Но писать лики святых… Здесь мои компетенции заканчивались. Иконопись — не ремесло, а молитва, запечатленная в красках. Канон строг: любое отклонение — ересь. Вздумай я сам вырезать Христа, Митрополит даже смотреть не станет на работу. Увидит «отсебятину» и швырнет ее мне в лицо. А мне требовалось благословение, а не анафема.

Нужна помощь. Но где искать мастера, способного выдать микроскопический шедевр? Иконописцы работают медленно, постятся, ждут вдохновения свыше. Времени на это не было.

В памяти всплыл Савелич.

Ушлый торговец. У этого купца можно найти все: от подковы коня Петра Великого до пуговицы с мундира Павла. Если вещь существовала в природе и имела цену — рано или поздно она оседала в закромах Савелича.

— Ефимыч! — крик потонул в меховом воротнике тулупа. — Сани!

Лавка пряталась в кишках пригорода. Хозяин, напоминающий выцветшего паука, восседал в углу среди антикварных завалов, перебирая что-то в сундуке.

— Мастер Григорий! — скрипуче возрадовался торговец. — Какими судьбами? Опять за редкими камнями?

— Нет, Савелич. Мне нужно чудо. Икона. Византия. Или очень старая Русь. Перламутр, кость, камень. Качество — музейное. Размер — с ладонь.

Глаза старьевщика сузились.

— Музейное? Это дорого, мастер.

— Плачу щедро. Ты знаешь. Но товар нужен сейчас.

Кряхтя, старик слез со своего насеста и скрылся за пыльной портьерой. Скрежет замков, шум выдвигаемых ящиков… Минуту спустя он вернулся, прижимая к груди плоский сверток в промасленной ветоши.

— Есть одна вещица… — шепотом произнес он, словно нас подслушивал кто. — Староверы принесли. С Керженца. Говорят, до раскола писана. А может, и раньше. Греческая работа.

Тряпка скользнула в сторону.

У меня перехватило дыхание. Насколько я далек от красот иконописи — меня зацепило.

На морщинистой ладони покоилась перламутровая пластина. Черная от времени, тронутая патиной — на первый взгляд, невзрачный мусор. Но мой взгляд сразу уловил нюансы. А стоило поднести лупу…

Резьба такой тонкости издевалась над человеческими возможностями. «Сошествие во ад». Христос, попирающий врата, Адам, Ева, пророки — десятки фигур на пятачке материала. Лица размером с булавочную головку транслировали эмоции: надежду, животный страх, благоговение.

Сам перламутр оказался непрост. Не молочно-белый, а с глубоким, розовато-золотистым отливом. Будто заря, навечно застывшая в минерале.

— Сколько? — вопрос прозвучал глухо, не отрывая взгляда от шедевра.

— Пять тысяч.

Савелич назвал цену, за которую можно купить небольшой особняк, не моргнув глазом. Торговаться он не собирался, прекрасно зная стоимость своего сокровища.

Я поднял глаза.

— Беру. Наличности нет. Выпишу вексель на предъявителя. Под залог месячной выручки «Саламандры».

Старик кивнул. Мое слово котировалось выше золота.

— Пишите, мастер. Вам — вера полная.

Ручка скрипнула по бумаге. Рука не дрогнула. Деньги я верну. Выбью с Церкви. С процентами.

Через час я был в мастерской.

Основа лежала передо мной. Канон, освященный веками, требовал деликатности: не испортить, но вдохнуть новую жизнь, подарив достойную оправу.

Устроившись за верстаком, я приступил к реанимации. Мягкая щетка в мыльном растворе осторожно снимала вековую грязь. Перламутр светлел на глазах, обнажая забытые детали: складки хитона, каждое перо на крыльях ангелов.

Следующий этап — свет. Сам по себе полупрозрачный материал при задней подсветке дает теплый, живой огонь. Однако этого мало. Требовалось «Божественное сияние» — эффект совершенно иного порядка.

Лист золота лег на деревянную подложку. Моя стихия. Штихель заскользил по металлу, снимая стружку изящными завитками. Рождался орнамент — виноградная лоза, символ жизни. Однако оклад не был сплошным: я оставлял окна в нимбе Христа и в лучах, расходящихся от центра.

— Илья, — позвал я мастера. — Хрусталь готов?

Камнерез высыпал на стол горстку прозрачных чешуек, тонких, словно слюда.

— Полировал на воловьей коже. Чище слезы.

Начался монтаж хрусталя в окна оклада. Закрепка микроскопическая, на чистом трении. Камни вставали в золото намертво, сливаясь с металлом.

Впереди маячила эмаль. Самый рискованный этап.

В ход пошли порошки. Желтый — для света. Небесно-голубой — для фона. Эмаль — дама капризная, ошибок не прощает. Стоит перегреть — потечет, превратившись в грязное месиво. Недогреешь — останется шершавой и мутной.

Кашица ложилась под тончайшей кистью, дыхание замерло само собой. Рука не дрожала, повинуясь мышечной памяти.

В углу утробно гудела муфельная печь, набирая градус. Стоило открыть заслонку, как лицо обдало злым жаром. Оклад на подставке отправился в пекло.

Минута. Две. Взгляд прикипел к смотровому окошку, боясь упустить момент перехода. Эмаль плавилась, трансформируясь из порошка в стекло. Цвета менялись: желтый краснел, голубой чернел. Нормальная физика процесса. Истинный колер вернется при остывании.

Главное — вовремя вынуть.

— Сейчас, — шепнул Кулибин, стоявший за спиной с хронометром.

Щипцы выхватили оклад, перенеся его на асбест. Металл остывал, издавая тихие щелчки. Эмаль твердела, возвращая свои цвета. Прозрачная, чистая, как вода в горном ручье.

— Пронесло, — выдохнул Степан.