Как я строил ТехМаш (СИ) - Симович Сим

Я медленно, чеканя шаг, подошел к массивному, встроенному в стену двухстворчатому огнеупорному сейфу «Парус», стоящему в углу кабинета.

За моей спиной плотной полусферой сгрудилась вся комиссия. Елена Романова стояла ближе всех, я физически ощущал тепло её тела, а тонкий, волнующий аромат ее дорогого парфюма слегка дразнил ноздри, добавляя адреналина в кровь.

Неторопливо набирая сложный шифр на потертом металлическом диске, я судорожно, по секундам прокручивал в памяти хронометраж событий последних двух суток. Вчера утром Богомолов заходил ко мне под благовидным предлогом «согласования» профсоюзных списков на дефицитное мясо из подсобного хозяйства. И он оставался в кабинете совершенно один ровно на три минуты, пока я выходил в приемную к Потапову расписаться в накладных. Замок сейфа был старый, примитивный, еще советских времен — для тертого, хозяйственного парторга-аппаратчика, наверняка имевшего дубликат ключа со времен прошлого директора, подкинуть туда фальшивку не составляло никакого труда.

«Что этот имбецил мог подкинуть? — холодно просчитывал я варианты на лету, сохраняя внешнее каменное спокойствие. — Валюту. Сто процентов валюту. Неучтенные американские доллары, немецкие марки или чеки „Внешпосылторга“. В девяносто первом году за хранение валюты без декларации дают от восьми до пятнадцати лет строгача с полной конфискацией по 88-й статье. Идеальное политическое убийство».

Диск издал финальный, сухой щелчок. Тяжелая, набитая песком стальная створка с протяжным скрипом подалась на себя.

Внутри сейфа, на средней полке, ровными, педантичными стопками лежали синие технические папки с грифом «ОКБ Штейна», толстый кредитный договор с Госбанком и две банковские упаковки новеньких советских сторублевок на текущие оперативные расходы. А прямо на самой верхней, синей папке, как на витрине, сиротливо покоился пухлый конверт из плотной коричневой крафтовой бумаги. Конверт, которого вчера утром здесь совершенно точно не было.

Богомолов громко, театрально ахнул, ткнул дрожащим пальцем в сейф и торжествующе завопил:

— Вот! Вот она, неучтенная грязная валюта! Конверт с американскими долларами! Я же в заявлении писал, Елена Станиславовна! Это черная плата Крылову от криминальных брокерских фирм за слив наших металлургических фондов! Взяточник! Изменник!

Елена Романова сурово нахмурилась, ее лицо окаменело. Она сделала решительный шаг к сейфу, инспекторы потянулись за протоколами изъятия.

— Отойдите, Крылов.

Я не стал касаться подозрительного конверта голыми руками. Спокойно, без лишней суеты достал из нагрудного кармана финского пиджака белый шелковый платок, изящно поддел им край крафтовой бумаги, вытащил на свет и небрежно развернул пухлый конверт прямо перед потрясенными глазами инспекции.

Внутри конверта, перехваченные банковскими резинками, аккуратными, тугими пачками лежали… новенькие, хрустящие стодолларовые купюры с надменными портретами Бенджамина Франклина. Навскидку — не меньше пяти тысяч баксов. Огромные, расстрельные по тем временам деньги.

Богомолов буквально зашелся в экстазе праведного, партийного гнева, брызгая слюной:

— Вы видели⁈ Товарищи инспекторы, вы все это фиксируете⁈ Это чистая государственная измена! Хищение в особо крупных! Вызывайте опергруппу КГБ! Крылов — шпион и расхититель! Наручники ему!

— Действительно, замечательная, весьма щедрая находка, — абсолютно ровно, академично, даже не моргнув глазом и не изменившись в лице, произнес я. — Только вот какая досада, Валерий Павлович… Вы так сильно торопились с триумфальным криком, так спешили меня посадить, что в суете забыли учесть одну крошечную, но фатальную канцелярскую деталь.

— Какую еще деталь⁈ Ты уже под статьей ходишь! — взвизгнул, срываясь на фальцет, парторг.

Я плавно повернулся к Романовой, посмотрев на нее с легким, ироничным и бесконечно снисходительным сожалением профессионала, поймавшего дешевого шулера за рукав:

— Елена Станиславовна, как опытный следователь, обратите ваше пристальное внимание на нижний угол этого замечательного крафтового конверта. Видите маленькую, чуть смазанную синюю печать в виде прямоугольного штампа?

Романова, прищурившись, наклонилась ближе, внимательно, профессиональным взглядом разглядывая плотную бумагу через платок. На самом уголке конверта, предательски просвечивая сквозь крафт, отчетливо, неопровержимо синел стандартный делопроизводственный штамп: «Канцелярия парткома завода „ТехМаш“. Входящий № 142».

В просторном директорском кабинете мгновенно наступила звенящая, ватная, гробовая тишина. Было слышно, как мерно тикают швейцарские часы на моем запястье.

Богомолов застыл изваянием с нелепо открытым ртом. Его поросячьи глазки медленно вылезли из орбит, а багровое лицо в секунду покрылось липким, крупным трупным потом. Осознание катастрофы накрыло его лавиной. Этот кабинетный идиот в спешке и панике схватил для подставы первый попавшийся чистый конверт из своего партийного стола, набил его купюрами, но от страха даже не подумал посмотреть на обратную сторону и заклеить заводской инвентарный штамп канцелярии!

Я тихо, весело, с искренним наслаждением расхохотался. Так смеются над поверженным клоуном:

— Ну надо же, Валерий Павлович! Какая у нас, оказывается, неприлично богатая и независимая партийная касса на заводе! Выходит, наш скромный, кристально честный секретарь парткома держит в своем столе казенные конверты, набитые тысячами нелегальных американских долларов! А потом, видимо, в состоянии глубокого помутнения рассудка, случайно путает кабинеты и по доброте душевной приносит их генеральному директору на ответственное хранение! Какая прелесть.

Оба инспектора партийной комиссии в шоке, как по команде, изумленно и враждебно уставились на парализованного парторга.

Елена Романова медленно, с грацией хищницы выпрямилась. Её серо-зеленые глаза вспыхнули таким ледяным, пронизывающим, арктическим гневом, что Богомолов невольно, с тихим скулежом шатнулся назад и едва не рухнул на приставной стеклянный столик.

— Ва-Валерий Павлович… — очень тихо, с опасной, режущей сталью в голосе произнесла Главный инспектор Обкома, чеканя каждый слог. — Вы хотите мне сказать, что этот валютный конверт — из вашей официальной канцелярии?

— Я… я ничего не знаю! Это грязная подстава! Это Крылов сам мою печать шлепнул, чтобы меня очернить! — заикаясь и брызгая слюной, заверещал Богомолов, судорожно вытирая заливающий глаза пот дрожащей ладонью о штаны. — Я не брал! Это не мое! Я вообще доллары в глаза не видел! Это заговор!

— А чтобы окончательно и бесповоротно снять все юридические вопросы комиссии, — я неторопливо подошел к двери, распахнул ее и властно выкликнул в пустой коридор. — Петрович! Приведи-ка сюда немедленно нашего дежурного вахтера со второго поста! Бегом!

Через пять секунд в кабинет быстрым, строевым шагом вошел майор Петрович, а за ним — бледный, вытянувшийся по струнке молоденький сержант-ВОХРовец с толстым прошнурованным журналом посещений в руках.

— Доложи инспекции Обкома четко и по уставу, боец, — жестко скомандовал я, указывая на парторга. — Кто конкретно вчера во время моего обеденного перерыва заходил в закрытый кабинет генерального директора, когда я лично выезжал на производственную линию в третий цех?

Охранник, поедая начальство глазами, бойко и громко отрапортовал:

— Товарищ парторг Богомолов заходил! Он своим личным ключом-дубликатом дубовые двери открывал. Мне сказал, что директору срочную секретную почту из Обкома на стол положить надо. У меня и строгая запись в вахтенном журнале имеется, с фиксацией времени под роспись! Вот, извольте убедиться, товарищи проверяющие!

Парторг Богомолов подкосился в ватных ногах, глухо, обреченно застонал и култышкой осел прямо на персидский ковер, обхватив голову руками. Игра была окончена. Шах и мат.

Романова повернулась и посмотрела на меня. В её умных глазах стальной, чиновничий гнев мгновенно, как по волшебству, сменился невольным, глубоким женским восхищением. Она была блестящим профессионалом и прекрасно, до мельчайших деталей поняла весь красивый, изящный расклад: молодой, циничный, чертовски обаятельный директор за пять минут, не испачкав рук и не повышая голоса, на её глазах разгромил и уничтожил топорную, грязную аппаратную провокацию партийного функционера, обратив ее против него самого.