Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Сотни «если». Тысячи переменных в уравнении, где ошибка недопустима. Я усилием воли заглушил этот внутренний шум. Система отлажена, мы сделали всё, что позволяли законы физики и пределы человеческих сил. И про безопасность тоже все продумали.

Притвор превратился во временный лазарет. Илья со Степаном выдавали такой храп, что он резонировал с купольной акустикой. Спали они мощным сном людей, совершивших невозможное. Рядом, свернувшись калачиком на груде старых ряс, посапывал Прошка. Даже во сне, перемазанный сажей до состояния чертенка, мальчишка продолжал держать в кулаке ветошь — рефлекс, въевшийся в подкорку. А где-то внизу, в каменном чреве подвала, дремал Кулибин, греясь о теплый бок насоса.

Губы тронула усмешка. Кто бы мог подумать год назад, что я буду сидеть на ступенях алтаря в компании монахов и мастеровых, готовясь «инсталлировать» чудо в главную святыню Империи? Вспомнилась первая встреча с Митрополитом. Кабинет, сверлящий взгляд, обвинения в гордыне и отказ принять «бракованный» сапфир. Тогда казалось — враги навек. Церковь видела во мне выскочку-ремесленника, я в них — безнадежных ретроградов.

А теперь? Мы — стратегические партнеры в грандиозной авантюре. Амвросий оказался игроком тонким и дальновидным, чего я не предполагал. Оценив потенциал технологий, он поставил на кон казну Лавры, собственную репутацию, при этом доверившись мне. Это вызывало уважение. Жизнь — ироничная штука: вчерашний оппонент становится самым надежным инвестором, пока друзья прячут ножи за спиной.

Послышался скрежещущий звук металла о металл.

Главные врата медленно и с натужным стоном поползли в стороны. В расширяющуюся щель, словно клинок, вонзился сноп яркого, морозного утреннего света, разрезая храмовый полумрак пополам. Вместе с клубами пара, запахом морозной свежести и далеким перезвоном колоколов на пороге возник силуэт. Высокий, монументальный, увенчанный черным клобуком и тяжелой мантией, подбитой мехом.

Митрополит Амвросий.

Он вошел без свиты, дьяконов, без помпы. Просто старик, несущий на плечах груз ответственности за всю Русскую Церковь. Посох ударял о плиты пола, отсчитывая секунды.

Тук. Тук. Тук.

Остановившись в центре храма, прямо в полосе света, он сощурился. Цепкий, сканирующий взгляд прошелся по помещению и остановился на мне — сидящем на ступенях в позе нищего, с грязными руками и в промасленной рубахе.

Кряхтя, как несмазанный шарнир, я опираясь на трость поднялся. Колени предательски хрустнули.

Мы стояли друг напротив друга. Князь церкви и мастер света. Два смертельно уставших человека, связанных одной целью. В глазах Амвросия читалось ожидание. И, пожалуй, надежда. Он прекрасно понимал цену этой ночи. Все же он знатно рисковал.

Посох поднялся, указывая в темный купол, где пряталась наша тайна.

— Готово, мастер? — его тихий голос, усиленный акустикой пустого храма, прозвучал раскатисто. — Свет будет?

Взгляд скользнул вверх. Туда, где в тени затаилась «Небесная река». Легкие наполнились воздухом, пахнущим маслом и ладаном.

— Готово, Владыка, — хрипло ответил я, выпрямляясь во весь рост. — Осталось только нажать на рычаг.

Митрополит наклонил голову. Едва заметно, но уголки губ, скрытых в седой бороде, дрогнули.

— Тогда… с Богом, Григорий. Ступайте к вашим рычагам. Скоро пойдет народ. И Государь будет здесь.

Он развернулся и направился к алтарю.

Глава 11

Давящая теснота Троицкого собора, обильно замешанная на ладане, восковой гари и дыхании сотен людей, уплотнила воздух. Застыв в тени массивной колонны, граф Федор Иванович Толстой скрестил руки на груди, демонстративно игнорируя всеобщий молитвенный экстаз. Пока цвет петербургского общества склонял головы под громогласный бас протодиакона, «Американец» работал.

Привыкший выискивать цель сквозь пороховой дым взгляд методично, сектор за сектором, проглядывл окружение, разбивая сверкающую золотом и бриллиантами толпу на отдельные детали: фигуры, жесты, намерения. Он искал нарушение. Лишнее движение, тяжелый взгляд, скользнувшую под полу кафтана руку. Спасение души он оставил клирикам; его делом стало сохранение тела одного конкретного человека — мастера Саламандры, запершегося в ризнице, в самом сердце этого светового механизма.

Сместившись чуть в сторону, Толстой открыл обзор на центральный неф. Там, отгороженная от паствы невидимой стеной этикета, стояла императорская семья.

Александр держал спину прямо. На лице, обращенном к алтарю, поселилась маска благочестивой скорби, нервная дрожь пальцев, сминающих перчатку, выдавала состояние государя. Рядом возвышались императрица Елизавета Алексеевна и вдовствующая императрица Мария Федоровна. Чуть поодаль Великая княжна Екатерина Павловна с принцем Георгом то и дело бросала нетерпеливые взгляды в темный купол, ожидая сигнала. Даже в церкви цесаревич Константин умудрялся сохранять вид лихого кавалериста, готового мгновенно вскочить в седло. Замыкали круг младшие великие князья, Николай и Михаил, вытянувшиеся в струнку под строгим оком генерала Ламздорфа.

Вся династия в сборе. Идеальная мишень.

Однако монархи служили декорацией; подлинный интерес графа приковали две фигуры, растворенные в людском море. Две тени, ставшие сегодня его глазами и руками. Офицеры, переданные Сперанским «для усиления», формально равные ему, фактически выполняли приказ по особому мандату.

Первый обнаружился быстро. Плотный невысокий подполковник с курносым носом и лихо закрученными, словно пики, усами двигался сквозь толпу текуче, стремительно, вездесуще.

Склонившись к уху старой княгини и заставив ее зардеться, он тут же скользнул дальше, к группе гвардейцев, обменявшись с ними парой фраз и хлопков по плечу. За маской светской беззаботности и гусарского удальства скрывалась сила, готовая на все. Толстой прекрасно знал эту породу и безошибочно считывал напряжение спины под мундиром.

«Гусар, — всплыло в памяти первое впечатление Федора Ивановича. — Поэт с саблей. Рифмует так же легко, как сносит головы. Горяч, чертяка, зато чутье звериное, как у гончей».

Молитвы и флирт остались для других — этот слушал и ловил каждый шепоток, вздох, сплетню, будто приложив чуткое ухо к земле. Стоит кому-то замыслить недоброе, прозвучать в толпе слову «заговор» или «нож», усач узнает первым и нанесет удар.

Подполковник на секунду перехватил взгляд Толстого. Едва заметный жест, озорное подмигивание — и людской водоворот снова поглотил его, скрывая продолжение невидимой охоты.

Второго вычислить оказалось сложнее. Отказавшись от суеты, он стал продолжением архитектуры.

Высокий, статный полковник с лицом, напоминающим холодную античную маску, слился с почетным караулом у левого клироса. Абсолютная неподвижность выдавала в нем нечеловеческую сосредоточенность.

Взгляд не блуждал, сверля одну точку, охватывая при этом всё. Вместо лиц, чинов и орденов он видел сектора обстрела, просчитывал траектории, взвешивал риски.

«Немец, — с уважением отметил граф. — Часовой механизм во плоти. Нервы заменены струнами, сердце — уставом. Если Гусар — это слух и нюх, то этот — кулак в лайковой перчатке».

Его задача — пресекать. Любое резкое движение в сторону Государя или попытка прорыва в ризницу к Григорию встретят отпор.

Словно почувствовав внимание, полковник чуть повернул голову. Взгляды скрестились. В глазах «Немца» отсутствовали эмоции.

Толстой удовлетворенно усмехнулся в усы. Сперанский сдержал слово, предоставив лучших. С такими волкодавами оборону можно держать и в преисподней.

Внимание снова переключилось на закрытую дубовую дверь ризницы, где в полумраке, среди рычагов и трубок, ждал его друг.

«Твой выход, мастер, — пальцы привычно легли на рифленую рукоять пистолета под плащом. — Яви им настоящее чудо. Спровоцируй на глупости. А мы прикроем».