Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Вокруг образовался простор. Монахи и дьяконы почтительно отхлынули, оставляя иерарха наедине с мастером.

Толстой, изображая возню с пуговицей, превратился в слух.

Амвросий наклонлся к Григорию вплотную, опустив тяжелую руку с перстнем на плечо мастера. Властный жест, пастырский, зато лишенный угрозы. Признание равного, силы. Окладистая борода коснулась щеки ювелира.

— Доверие оправдано, мастер, — прошелестел старческий голос, отчетливо слышный графу. — Более чем. Ты зажег в их душах страх Божий. И надежду. Это великое дело, Григорий. Ты дал голос, которого не хватало.

Амвросий сверлил Григория пронзительным взглядом.

— Зайди завтра. После утрени. — Тон сменился на деловой, хозяйский. — Есть разговор о продолжении трудов. У нас много храмов, Григорий. И везде — тьма. Господь дал тебе дар разгонять ее, негоже зарывать талант в землю. Награда будет достойной.

Похлопав мастера по плечу, Митрополит развернулся и стуча посохом по плитам, удалился.

Григорий смотрел ему вслед, устало размазывая пот по лицу и оставляя на лбу масляные разводы.

Глядя на ювелира, Толстой поймал себя на странном, почти забытом ощущении. Гордость. Причем не за полк или родовую честь, а за этого безродного «ремесленника», полубарона. Порученец Сперанского вырос. Он заставил считаться с собой и Трон, и Церковь. Он создал нечто, превышающее его самого.

Толстой подошел к нему, закрывая подопечного широкой спиной.

— Ну что, чудотворец, — буркнул он, пряча волнение за привычной грубостью. — Живой?

Григорий обернулся. Улыбка вышла кривой и измученной, зато счастливой.

— Живой, Федор Иванович. Кажется, получилось.

— Получилось, — веско припечатал граф. — Еще как. Ты их всех… Эх, видел бы ты лицо Государя…

Подхватив мастера под локоть — того ощутимо мотало, — Толстой скомандовал:

— Идем. Карета ждет. И… познакомлю тебя кое с кем.

Они двинулись к черному ходу, подальше от парадного крыльца и зевак. В тенях притвора уже растворились «волкодавы» Гусар и Немец, готовые прикрыть отход. Дело сделано. Но граф грустно отмечал, что после такого триумфа охранять Саламандру придется вдесятеро злее. Успех здесь не прощают.

Он вывел своего подопечного на хозяйственный двор Лавры. Вдали от парадного блеска и ликующей толпы, было темно и холодно. Снег скрипел под сапогами, да где-то у ворот перекликались часовые. У глухой кирпичной стены стояла карета, массивный, угловатый возок, больше похожий на походную кибитку. Стенки его были обшиты изнутри дубовыми досками, способными задержать пулю, а окна наглухо закрыты плотными шторками. Рабочая лошадка, созданная для выживания. Толстой даже не хотел вспоминать что ему стоило вытребовать себе это чудо.

— Полезай, — скомандовал Федор Иванович, распахивая дверцу и подталкивая мастера в спину. — Хватит с тебя на сегодня свежего воздуха.

Григорий забрался внутрь, тяжело опустившись на сиденье. Толстой видел, как мастер измотан. Лицо серое, движения вялые. Он выложился весь, до дна, чтобы зажечь этот свет. Теперь он был пуст.

Толстой забрался следом, заполнив собой половину пространства. Карета качнулась. Граф захлопнул дверцу и стукнул кулаком в стенку — сигнал кучеру, за которого сегодня Ваня. Экипаж дернулся и покатил по ухабам.

Внутри было темно, тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторке, выхватывая силуэты. Толстой видел, как Григорий откинулся на спинку, закрыл глаза и, кажется, мгновенно провалился в полудрему.

Граф усмехнулся в усы. Он чувствовал удовлетворение. Мастер цел, триумф состоялся, враги посрамлены. А теперь предстоял сюрприз.

— Не спи, мастер, — голос Толстого прозвучал бодро, с каким-то предвкушением. — У нас гости. Принимай пополнение.

* * *

Я открыл глаза. Темнота кареты. Напротив, на откидных сиденьях, сидели две фигуры. Те самые «волкодавы», которых вскользь говорил Толстой, но до которых мне не было дела из-за занятости. Я доверял ему, поэтому и не вникал. В полумраке я различил блеск эполет и контуры мундиров.

— Позволь, наконец, представить как должно, — продолжил граф, в его голосе слышалось мальчишеское удовольствие от эффекта, который он сейчас произведет. — Пришло время познакомиться.

Он чиркнул огнивом, запалив небольшую масляную лампу под потолком. Желтый, дрожащий свет залил салон, выхватив из темноты лица моих спутников.

Толстой широким жестом, словно представлял артиста на сцене, указал на первого — курносого гусара с лихими усами.

— Знакомься, Григорий. Мой правый фланг. Человек, который может заговорить зубы самому дьяволу, выпить с ним на брудершафт, а потом написать об этом оду, от которой черти будут рыдать от умиления. Лучший наездник, поэт и бретер, каких только носила русская земля. Подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Васильевич Давыдов.

Гусар улыбнулся, ослепительной, дерзкой, живой улыбкой. Он покрутил ус, в его глазах заплясали искры.

— Честь имею, мэтр, — его голос был легким, быстрым. — Ваш свет… он вдохновляет. Честное слово, пока вы там, в ризнице, колдовали, у меня в голове сложилась пара строф. «Огонь небесный, рук творенье, смиряет мрак и гонит тень…» Ну, как-то так. Черновик, разумеется. Но должен заметить: ваш свет не только красив. Он слепит врага. А это, доложу я вам, полезное свойство в нашем деле. Внезапность — друг победы.

Я смотрел на него, не веря своим глазам. Денис Давыдов. Легенда. Будущий герой партизанской войны, поэт-гусар, друг Пушкина. Человек, чье имя станет синонимом лихости и свободы. И он здесь, в моей карете, еще и меня охраняет.

— А это, — Толстой перевел руку на второго спутника, — мой левый фланг. Человек-скала. Он видит измену там, где ее еще нет, и знает мысли заговорщиков раньше, чем они сами их подумают. Флигель-адъютант Его Императорского Величества, полковник Александр Христофорович Бенкендорф.

Высокий офицер коротко кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах светился явный аналитический ум.

— Мастер, — произнес он с легким акцентом. — Устройство вашего освещения впечатляет. Но в плане охраны, собор — решето.

Бенкендорф. Будущий шеф жандармов. Создатель Третьего отделения. Человек, которого будут бояться и ненавидеть либералы, и который станет стальным каркасом Империи Николая I. И он тоже здесь. В одной команде с Давыдовым и Толстым.

У меня перехватило дыхание. Это было похоже на сон. Кто-то собрал в один кулак лучших людей эпохи. Романтика и прагматика. Поэта и жандарма. И поставил во главе этой гремучей смеси «Американца» Толстого. Сперанский? Безумие!

— Ну что, мастер? — Толстой довольно усмехнулся, наслаждаясь моим видом. — Теперь ты веришь, что мы превратим твою жизнь в крепость?

Он обвел рукой своих спутников. В глубине души, Толстой наверняка надеялся, что я не пойму насколько все круто, но ох уж это послезнание.

Толстой заполнил паузу.

— С такой командой мы не то что усадьбу удержим — мы и черта в аду достанем, если понадобится. И горе тому, кто решит проверить нас на прочность.

— Я… я не знаю, что сказать, — пробормотал я. — Это… честь для меня.

— Оставь честь для балов, — отмахнулся Давыдов. — Нам предстоит веселая работа. И, смею заверить, мы в этом знаем толк.

— Именно, — подтвердил Бенкендорф.

Карета дернулась и покатила быстрее. Колеса зашуршали, унося нас прочь, в темный, зимний Петербург.

Я сидел, глядя на этих людей. Герои учебников истории, ставшие моими телохранителями и соратниками. С этой минуты моя жизнь изменилась окончательно. Я больше не одиночка, отбивающийся от врагов в темном переулке, а центр силы, вокруг которого собралась армия.

Глава 12

Сознание вернулось рывком, выдернутое из небытия животным духом мокрой шерсти. Ноздри забивал запах сырой земли вместо привычного кофейного аромата, просачивавшегося сквозь щели по утрам. Дышать было затруднительно, а попытка шевельнуться отозвалась протестующими уколами в мышцах. Тело, выстуженное бессонной ночью в соборе, напоминало заржавевший механизм, который забыли смазать перед запуском. В ушах все еще стоял звон, похожий на эхо далекого набата.