Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Веки поддались не сразу. Комната тонула в серой мути зимнего рассвета, стекло вздрагивало от ударов метели, швырявшей в него горсти снега. А прямо перед лицом, на расстоянии полуметра, горели два зеленых инспектора.

Доходяга.

Бывший заморыш, вытащенный мной с того света, глядел с видом римского патриция, принимающего парад легионов. Развалившись у меня на груди и подобрав под себя лапы, черный кот излучал снисходительную, хозяйскую заботу.

— Мр-р-р? — глубокий, вибрирующий звук напоминал работу дизеля на холостых оборотах.

Намереваясь сбросить наглеца и перевернуться на другой бок — спина требовала смены положения, — я вдруг замер. Прямо перед котом, пачкая накрахмаленный Анисьей пододеяльник, лежало нечто серое и пушистое.

Мышь.

Маленькая полевка с алой бисеринкой крови на боку еще слабо подергивала задней лапкой. Тяжелая кошачья лапа надежно фиксировала трофей, исключая любые шансы на побег.

Я с трудом удержал рефлексы, да и то, только из-за непроснувшегося до конца мозга.

Сон слетел, его смытло волной брезгливости. Резко сев и едва не стряхнув на пол и охотника, и его добычу, я прохрипел, стараясь не запачкать белье:

— Ты что творишь, зверь? Зачем эту гадость в постель приволок?

Кот, однако, истолковал интонацию по-своему. Включив «мотор» на полную мощность, он влажным носом подтолкнул тушку ближе. Логика зверя была проста: «Ешь, двуногий кожанный. Ты слаб. Всю ночь жег свечи, перекладывал железо и ничего не добыл. Я же — охотник. Я — кормилец».

Зеленые глаза смотрели с укоризной, требуя оценки. Вышвырнуть наглеца за дверь, а это единственное, что мне хотелось, не позволяла только понимание того, что передо мной лежал вассальный дар, эдакая истинная дань сюзерену, высшая проба кошачьей признательности. В своей картине мира он спасал меня от голодной смерти, возвращая старый долг.

— Спасибо, Ваше Мурлышество, — ехидно пробормотал я, двумя пальцами брезгливо ухватывая край одеяла. — Твоя щедрость не знает границ. Восхищен. Однако, признаться, я ретроград. Предпочитаю завтрак от Анисьи. Блины, сметана, горячий сбитень… А этот деликатес, — взгляд скользнул по мыши, — оставь себе. В резервный фонд.

Рука коснулась черной шерсти за ухом. Кот зажмурился, выгибая спину дугой, но лапу с добычи не убрал. Надежда на мое благоразумие умирала последней.

— Серьезно, не стоит, — голос смягчился. — Я пас. Ешь сам.

Вибрация оборвалась. Во взгляде, брошенном на меня, читалось разочарование ювелира, увидевшего грубую подделку.

«Глупый человек. Воротишь нос от свежатины. Ну и сиди голодный».

Обиженно фыркнув, он подхватил мышь за шкирку и, мягко спрыгнув с кровати, с достоинством удалился в чуть приоткрытую дверь. Черный хвост трубой выражал крайнюю степень оскорбленной добродетели.

Откинувшись на подушку, я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Дом жил. В моей крепости, кот ловил мышей и носил их хозяину в постель.

Дурной кошак.

Оставив постель, я подошел к окну. Усадьба дремала под снежным покровом, на плацу уже чернели свежие цепочки следов — караулы сменились, гарнизон бодрствовал. Из кухонной трубы в серое небо ввинчивался уютный дымок.

Выбор одежды занял минуту: простой, удобный сюртук из плотного сукна. Изображать придворного щеголя сегодня нет нужды. Впереди — деловой визит к Митрополиту, разговор, а затем — подготовка к завтрашнему дню, который мог стать замковым камнем в моей судьбе.

В коридоре дорогу преградила Анисья с охапкой свежего белья, пахнущего морозом и лавандой. Лицо ее просияло:

— Доброго утречка, Григорий Пантелеич! Как спалось? А то этот ваш черт мохнатый, уже на кухне хвастался. Приволок мышь, положил на порог и орет, требует молока за труды. Я его веником погнала, ирода, а он — в крик.

Злости в голосе кухарки не было ни на грош, она явно гордилась за питомца.

— Охотник, — усмехнулся я. — Кормилец наш. Ты его, Анисья, сильно не гоняй. Он ведь от чистого сердца, вкладывает в общее дело.

— Да уж, сердце у него… — махнула она рукой. — Вы спускайтесь, барин. Там ваши офицеры уже весь кофейник выпили и за второй принялись. Спорят так, что посуда звенит. Вояки…

В столовой, куда я спустился, царила совсем иная атмосфера. Аромат кофе, жареного мяса и свежей выпечки окончательно вытеснил призрак утренней мыши. Завтрак ждал, но, судя по голосам из-за двери, я оказался не единственной ранней пташкой.

Дверь была приоткрыта.

— Категорически нет! — бас графа Толстого тяжело было не расслышать. — Волчьи ямы в собственном парке? Ты, Денис Васильевич, белены объелся? А если Прошка туда сверзится? Или Анисья с бельем? Нет! Мы не в лесах под Смоленском, это имение!

Перешагнув порог, я оказался в центре батального полотна. Стол, заваленный дымящимися пирогами, превратился в штабной планшет: посередине, бесцеремонно отодвинув серебряную сахарницу, белела карта усадьбы, расчерченная моей рукой еще летом. Над ней нависли три фигуры. Видимо, после вчерашнего знакомства Толстой решил их обустроить в самом поместье. Ох уж этот «Американец».

Федор Иванович, в расстегнутом домашнем сюртуке и с куском хлеба в руке, напоминал разъяренного медведя. Он вдавливал палец в линию забора, словно проверяя бумагу на прочность. Его метод защиты был прост: стены, караулы, лобовой удар.

Напротив, небрежно опираясь локтями на столешницу и вертя в пальцах чайную ложечку, расположился Денис Давыдов. Доломан наброшен на плечи, белоснежная рубашка расстегнута, а в глазах — опасный огонек.

Сбоку стоял Александр Бенкендорф. В споре он не участвовал. В одной руке — чашка кофе, в другой — кулибинская авторучка, порхающий над маленьким блокнотом. Никаких эмоций, просто немецкий хронометр в русском мундире.

— Доброе утро, господа, — я направился к кофейнику, опираясь на трость. — Надеюсь, бомбы под крыльцо закладывать не планируете? Мне моя жилплощадь еще дорога.

Давыдов рассмеялся, блеснув зубами.

— Пока нет, мэтр! Хотя идея богатая, особенно для незваных гостей. Но ваш комендант, — кивок в сторону Толстого, — слишком тяжеловесен. Он хочет воевать по линейке Фридриха: каре, устав, равнение на середину. А враг, смею заметить, устав не жалует.

— Я хочу, чтобы мои люди ноги не переломали в твоих капканах, Денис! — огрызнулся Толстой, отправляя в рот кусок пирога. — Мы оборону держим, а не в прятки играем. Порядок нужен, а не гусарский задор!

— Оборона — это гроб, граф, — парировал Давыдов, откидываясь на спинку стула. — Врага надо кружить. Сбивать с толку. Ложные тропы, удар и отход. Пусть думают, что идут к парадному входу, а попадут в болото. Пусть каждый куст плюется свинцом. Страх неизвестности бьет сильнее. Это «малая война», Федор Иванович.

— Система, — тихо, но веско обронил Бенкендорф, не отрываясь от блокнота. — Такие мысли хороши в романсах, Денис Васильевич. Здесь нужна система.

Он поднял глаза на карту. Я кажется понимаю почему он станет именно тем, кем станет. Взгляд у него был уж очень пронизывающим.

— Ямы — отказать. Риск для гарнизона превышает пользу. Посты расставлены с ошибками. Сектор обстрела восточной вышки перекрыт липами — срубить. Смена караула каждые два часа. Глаз замыливается, внимание падает. И главное: перетряхнуть всех окрестных мужиков. Составить реестр. Кто, откуда, чем дышит.

Ручка начала чертить сектора, объясняя принципы перекрестного огня. Речь Бенкендорфа была лишенной воды, банальная логика безопасности, где нет места удали. Учет, контроль, ликвидация.

Накладывая оладьи и щедро топя их в сметане, я оценивал диспозицию. Удивительный сплав. Буйный таран Толстого, ртутная импровизация Давыдова и холодная аналитика Бенкендорфа. Сперанский знал толк в кадровой алхимии. Если эти шестеренки притрутся друг к другу, мою крепость не возьмет ни одна армия. И, честно говоря, не удивлюсь, что на мне их всего лишь отрабатывают для более важных дел. Ох уж эти государственные мужи с их тайнами.