Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

На мгновение вилка замерла на полпути ко рту. В голове встали на место элементы моего давнего проекта.

Стрелки.

Я пытался «продать» эту идею Толстому. Но граф, при всей своей храбрости, оставался человеком прошлого века. Война — это для него строй, барабанный бой и «честная» смерть лицом к лицу. Стрельба из кустов по офицерам, выбивание командиров, словно тетеревов на току, вызывала у него брезгливость. «Не по-дворянски».

А эти двое?

Взгляд скользнул по Давыдову. Будущий партизан. Он понимает, что против лома нужен не другой лом, а хитрость. Напасть, ужалить, исчезнуть. Ударить в тыл, вырезать обоз. Он оценит винтовку, позволяющую убивать, оставаясь невидимкой. Для него это военная смекалка, экономия ресурсов.

Теперь Бенкендорф. Жандарм. Для него священен только результат. Если один выстрел предотвратит сражение, спасет тысячи жизней и выполнит задачу — он нажмет на спуск, причем, уверен, что без сантиментов и рефлексии о рыцарской чести. Для него снайпер с оптикой будет полезным инструментом.

Если я смогу их завербовать, если дам им в руки свою «игрушку», покажу возможности… Они продавят Толстого. Давыдов даст тактику. Бенкендорф — организацию. Толстой — прикрытие и авторитет.

Идеальный триумвират для моей теневой армии.

Рано…

Я одернул себя, отправляя в рот остывшую оладью.

Эх, рано, Толя. Винтовка еще сырая. Прицел хорош, но база — хлам. Показать им полуфабрикат — убить идею. Я должен дать им готовый продукт, оружие победы. И вот тогда… мы поторгуемся.

Допив кофе, я почувствовал, как внутри разгорается знакомый зуд ювелира перед сложной задачей.

— Господа, — я поднялся, вмешиваясь в спор о вырубке кустарника у ручья. — Вынужден покинуть ваше общество. Дела не ждут.

Все трое смолкли и встали почти синхронно. Дисциплина взяла верх над полемикой.

— Куда? — нахмурился Толстой.

— В Лавру. К Митрополиту. Нужно закрыть финансовые вопросы и… обсудить перспективы. Заказ сдан, пора и честь знать.

— Охрана?

— Иван уже запряг, вроде.

— Маршрут проверен, — Бенкендорф убрал блокнот в карман, словно защелкнул наручники. — Мои люди прошли тракт час назад. В городе спокойно. Но на мостах и перекрестках держите ухо востро. Узкие места, идеальны для засады.

— Принято, Александр Христофорович. Спасибо.

Я удержался от ухмылки, чтобы не обидеть человека.

— И, Григорий… — голос Давыдова нагнал меня у дверей. Гусар подкручивал ус, а в глазах снова плясали бесенята. — Если Владыка затянет проповедь о смирении, напомните ему: смирение — добродетель, но хороший пистолет за пазухой еще никому не мешал попасть в рай. А некоторым даже помогал задержаться на этом свете.

— Непременно, Денис Васильевич. — Я усмехнулся, не удержался. — Передам слово в слово.

Двор окончательно выбил остатки утренней сонливости. Иван ждал у кареты, проверяя пистолеты за поясом. Я нырнул в нутро экипажа. Впереди ждал разговор с человеком, которого трудно назвать простым. Митрополит Амвросий. Союзник и заказчик.

В Лавре было необычайно тихо, ворота были настежь распахнуты. Привратник, смотревший на посетителей как цербер на грешников, согнулся в поясном поклоне, едва не метя бородой снег. Послушники во дворе уважительно поглядывали. В их взглядах явно просматривались отголоски благоговения: слух о «чудесном свете» превратил меня в чернокнижника, имеющего прямой канал связи с небесной канцелярией. Или с той, что пониже.

Секретарь на крыльце покоев Митрополита сиял, как начищенный пятак, растеряв всю свою канцелярскую спесь.

— Владыка ожидает, Григорий Пантелеич. Велел просить немедля.

В кабинете Амвросия царила идилия. Ворчал пузатый самовар, на блюде истекали паром сдобные калачи. Сам хозяин, сменив парадное облачение на простой черный подрясник, поднялся навстречу. Лицо излучало мягкость.

— Входи, сын мой! — Рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким, как тиски. — Радость ты нам принес великую. Государь вчера до ночи только о свете под куполом и толковал. Говорит, никогда не чувствовал такого… Ты сделал камни прозрачными для духа, мастер.

Усадив меня и лично наполнив тонкую фарфоровую чашку, он перешел к делу.

— Вера верой, а земные счета требуют оплаты, — произнес он, откидывая крышку кованого ларца. — Всякий труд достоин воздаяния.

На столешницу тяжело, с глухим, приятным уху стуком лег увесистый бархатный мешок. Золото. Плотность металла ощущалась даже через ткань, уж я-то могу оценить.

— Здесь остаток по уговору. — Следом появился второй кошель, объемом внушительнее первого. — А это дар от обители, за усердие и за то, что не посрамил.

Глазомер ювелира сработал как надо: тысяч пять, не меньше. Астрономическая сумма. Финансовая дыра, пробитая проектом, затягивалась с лихвой. Еще и Илье со Степаном — по пятьсот целковых премии (для мастеровых это капитал, билет в новую жизнь). Кулибину — на его безумные эксперименты с резиной и маховиками. Прошке — на образование.

— Благодарю, Владыка. Ваша щедрость…

— Пустое, — отмахнулся он, словно речь шла о горсти медяков. — Золото — металл. Есть вещи ценнее.

Снова нырнув в ларец, он извлек массивный перстень. Темный агат, глубокая инталия — византийский крест, оплетенный лозой. Работа грубая, века пятнадцатого, когда ценили вес, а не изящество.

— Возьми. Это не плата. Носи его, Григорий. Этот перстень знают настоятели от Киева до Соловков. Он откроет двери, запертые для мирян. Понадобится укрытие, совет или слово Церкви — просто покажи… Помогут без вопросов.

Кольцо село на мизинец как влитое.

— Я тронут. Буду хранить.

Амвросий откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. Благостная улыбка исчезла. Теперь снова появился опытный политик. Его глаза сузились.

— А теперь, мастер…

Я внутренне подобрался. Бесплатный сыр закончился.

— Собор — это хорошо, — соглашаясь со своими мыслями заявил он. — Ты показал, что храм может быть домом молитвы, чертогом света. Мы хотим увеличить успех.

Его рука очертила в воздухе невидимую карту империи.

— Казанский собор на выходе, скоро освящение — там нужен свет. Исаакиевский, ринальдиевский недострой, будут перекраивать — там понадобится твой гений. Успенский в Москве, Лавры в Киеве и Посаде. Все они ждут. Я хочу, чтобы ты, Григорий, взял подряд. Оснастил «небесной рекой» главные соборы Империи. Создал единую систему.

— Все соборы? — я от неожиданности аж прошептал этот вопрос.

— Именно. Ты станешь Светочем Церкви. Твое имя впишут в летописи рядом с зодчими. Работа на десятилетия. Почет, статус, деньги, какие не снились ни одному купцу. Ты станешь главным светочем-ювелиром Синода. Мы дадим тебе всё.

Передо мной захлопывалась роскошная, позолоченная мышеловка, пахнущая ладаном. Амвросий предлагал пожизненную кабалу. Стать «ламповых дел мастером», системным администратором церковного света? Годами мотаться по лесам, монтировать линзы и юстировать зеркала, пока не ослепну? Забыть о винтовках, о ювелирном искусстве ради роли высокооплачиваемого придатка Синода? Стать собственностью корпорации.

— Владыка, — я начал осторожно подбирать слова. — Предложение — честь неслыханная. Но… принять его не могу.

Амвросий сначала приподнял бровь. А после обе брови сошлись на переносице грозовой тучей.

— Не можешь? — переспросил он, даже показалось, что температура в кабинете упала градусов десять. — Отказываешь Церкви? Отказываешь Богу в служении?

— Я отказываю себе в застое, спаде, — ответил я, выдерживая его напор. — Я ювелир, Владыка. Создатель уникальных вещей, штучных прототипов. Проект в Лавре был вызовом, задачей, которую я решил. Но превращать искусство в мануфактуру… Я не смогу. У меня другие обязательства. Иные. Я не могу посвятить жизнь только лампам, даже если они светят во славу Божию.

Лицо Митрополита потемнело.

— Иные? — в голосе прорезалось негодование. — Уж не гордыня ли в тебе говорит, мастер? Или тебе милее эти… адские телеги?